Утомлённый бессонною ночью (накануне наша рота была назначена к обозу, и мы всю ночь вытаскивали его из рытвин и даже вывозили при помощи «Дубинушки» из разлившейся речки), я крепко уснул после обеда. Денщик ротного командира разбудил меня, осторожно трогая за плечо.
— Барин Иванов! Барин Иванов! — шептал он, как будто не хотел разбудить меня, а, напротив, всеми силами старался не нарушить моего сна.
— Что вам?
— Ротный требуют. — И видя, что я надеваю портупею со штыком, прибавил: — Они сказали: веди в чём есть.
В палатке Заикина собралась целая компания. Кроме хозяев, было еще два офицера: полковой адъютант и командир стрелковой роты Венцель. В 1877 году батальон состоял не из четырёх, как теперь, а из пяти рот; на походе стрелковая рота шла сзади, так что наша рота своими последними рядами соприкасалась с ее первыми. Мне приходилось идти почти между стрелками, и я уже несколько раз слышал от них самые дурные отзывы о штабс-капитане Венцеле. Все четверо сидели вокруг ящика, заменявшего стол и занятого самоваром, посудой и бутылкой, и пили чай.
— Господин Иванов! Пожалуйте, пожалуйте! — закричал капитан. — Никита! Чашку, кружку, стакан, что там у тебя есть! Подвинься, Венцель; пусть он присаживается.
Венцель встал и весьма любезно поклонился. Это был сухощавый, небольшого роста молодой человек, бледный и нервный. «Какие у него беспокойные глаза и какие тонкие губы!» — пришло мне тогда в голову.
Адъютант, не вставая, протянул мне руку.
— Лукин, — коротко отрекомендовался он.
Мне было неловко. Офицеры молчали; Венцель прихлёбывал чай с ромом; адъютант пыхтел коротенькой трубкой; прапорщик Стебельков, кивнув мне, продолжал читать растрёпанный том какого-то переводного романа, совершившего в его чемодане поход из России за Дунай и вернувшегося впоследствии в еще более растрёпанном виде в Россию. Хозяин налил большую глиняную кружку чаю и влил в него огромную порцию рому.
— Нате-ка, господин студент! Вы на меня не сердитесь: я человек простой. Да и все мы здесь, знаете, люди простые. А вы человек образованный; значит, должны нас извинить. Так, что ли? — И он своею огромною рукою схватил мою руку сверху, как хищная птица хватает добычу, и несколько раз потряс ее в воздухе, нежно смотря на меня выпученными и округлившимися маленькими глазами.
— Вы студент? — спросил Венцель.
— Да, бывший, господин капитан.
Он улыбнулся и поднял на меня беспокойный взор. Мне вспомнились солдатские рассказы, но в ту минуту я усомнился в их правдивости.
— Зачем это «господин капитан»? Здесь, в палатке, вы свой между своими. Здесь вы просто интеллигентный человек между такими же, — тихо сказал он.
— Интеллигентный, это верно! — закричал Заикин. — Студент! Люблю студентов, хоть они и бунтовщики. Сам был бы студентом, если бы не судьба.
— Какая ж такая у тебя особенная судьба, Иван Платоныч? — спросил адъютант.
— Да приготовиться никак не мог. Ну, математика еще туда-сюда, а уж насчёт другого чего — не идёт, да что хочешь. Словесность эта… Правописание… Так и в юнкерском училище писать не научился. Ей-богу!
— Знаете, господин студент, — сказал адъютант между двумя огромными выпущенными им клубами дыма, — как Иван Платоныч в слове «ещё» четыре ошибки делает?
— Ну, ну, не ври, тётенька! — Заикин отмахнулся рукой.
— Право, не вру. «И», «эс», «ша», «о» — как это вам покажется? — И адъютант громко расхохотался.
— Дери глотку. Сам тоже… еще адъютант! «Стол» через ять пишет.
Адъютант совсем залился; прапорщик Стебельков, только что хлебнувший чаю, прыснул им на свой роман и потушил одну из двух свечей, освещавших палатку; я тоже не мог удержаться от смеха. Иван Платоныч, более всех довольный своей остротой, гремел раскатами басистого хохота. Один Венцель не смеялся.
— Так словесность, Иван Платоныч? — по-прежнему тихо спросил он.
— Словесность, словесность… Ну, и прочее. Знаете, как некто географию прошёл до «экватора», а историю до «эры». Нет! Это всё ерунда, не в том дело. А просто деньжонки водились, ну и прожигал жизнь. Ведь я, Иванов… позвольте имя и отчество?..
— Владимир Михайлыч.
— Владимир Михайлыч! Ладно. Ведь я беспутная голова был смолоду. Чего только не выкидывал! Ну, знаете, как в песне поётся: «Жил я, мальчик, веселился и имел свой капитал; капиталу, мальчик, я решился и в неволю жить попал». Поступил юнкером в сей славный, хотя глубоко армейский полк; послали в училище, окончил с грехом пополам, да вот и тяну лямку второй десяток лет. Теперь вот на турку прём. Выпьемте, господа, натурального. Стоит ли его чаем портить? Выпьем, господа «пушечное мясо».
— Chair a canon, — перевёл Венцель.
— Пускай шер а канон, пускай по-французски. Капитан у нас умный, Владимир Михайлыч: языки знает и разные немецкие стишки наизусть долбит. Слушайте, юноша! Я вас затем позвал, чтобы предложить вам перебраться ко мне в палатку. Там ведь вам вшестером с солдатами тесно и скверно. Насекомые. Все-таки у нас лучше…
— Благодарю вас, только позвольте отказаться.
— Это отчего? Вздор! Никита! Тащи его ранец! Вы в которой палатке?
— Вторая с правой стороны. Только все-таки позвольте мне остаться там. Мне ведь с солдатами больше бывать приходится. Лучше уж совсем с ними.
Капитан внимательно посмотрел на меня, как будто бы хотел прочитать мои мысли. Подумав, он сказал:
— Вы что же, в дружбе с ними состоять хотите?
— Да, если это будет возможно.
— Верно. Не перебирайтесь. Уважаю. — И он сгрёб своей ручищей мою руку и начал трясти ее в воздухе.
Немного времени спустя я распрощался с офицерами и вышел из палатки. Вечерело; люди одевались в шинели, приготовляясь к зоре. Роты выстроились на линейках, так что каждый батальон образовал замкнутый квадрат, внутри которого были палатки и ружья в козлах. В тот же день, благодаря днёвке, собралась вся наша дивизия. Барабаны пробили зорю, откуда-то издалека послышались слова команды:
— Полки, на молитву, шапки долой!
И двенадцать тысяч человек обнажили головы. «Отче наш, иже еси на небеси», — начала наша рота. Рядом тоже запели. Шестьдесят хоров, по двести человек в каждом, пели каждый сам по себе; выходили диссонансы, но молитва все-таки звучала трогательно и торжественно. Понемногу начали затихать хоры; наконец далеко, в батальоне, стоявшем на конце лагеря, последняя рота пропела: «…Но избави нас от лукавого». Коротко пробили барабаны.
— Накройсь!
Солдаты укладывались спать. В нашей палатке, где, как и в других, помещалось шестеро на пространстве двух квадратных сажен, мое место было с краю. Я долго лежал, смотря на звёзды, на костры далёких войск, слушая смутный и негромкий шум большого лагеря. В соседней палатке кто-то рассказывал сказку, беспрестанно повторяя слова «наконец того», произнося не «тово», а «того».
— Наконец того, приходит тот принц к своей супруге и начал ей про все выговаривать. Наконец того, она… Лютиков, спишь, что ли?.. Ну, спи, Христос с тобой, Господи, Царица Небесная… Преподобных отец наших… — шепчет рассказчик и стихает.
В офицерской палатке тоже говор. По освещённому изнутри полотну двигаются огромные и уродливые тени сидящих в палатке офицеров. Изредка слышен взрыв хохота: это заливается адъютант. По линейке ходит туда и сюда часовой с ружьём; напротив нас, на бивуаке недалеко стоящей артиллерии, тоже часовой, с обнажённой шашкой. Оттуда изредка слышен топот лошадей у коновязей, их фырканье, слышно, как они мирно жуют овёс, с таким же добродушным шурханьем, какое мне случалось слышать не на войне, а где-нибудь на постоялом дворе на родине, в такую же тихую звёздную ночь. Семь звёзд Большой Медведицы блестели низко над горизонтом, гораздо ниже, чем у нас. Смотря на Полярную звезду, я думал, что именно в этом направлении должен быть Петербург, где я оставил мать, друзей и все дорогое. Над головою блестели знакомые созвездия; Млечный Путь не тускло светился, а сиял ясною, торжественно-спокойною полосою света. На юге какие-то большие звезды незнакомого, не видимого у нас созвездия горели, одна красным, другая зеленоватым огнём. Мне думалось: «Когда мы пойдём дальше, за Дунай, за Балканы, в Константинополь, увижу ли я тогда еще новые звезды? И какие они?»
Спать не хотелось; я встал и начал бродить по сырой траве между нашим батальоном и артиллерией. Тёмная фигура поравнялась со мною, гремя саблею; по ее звуку я догадался, что это офицер, и вытянулся во фронт. Офицер подошёл ко мне и оказался Венцелем.
— Не спится, Владимир Михайлыч? — спросил он мягким и тихим голосом.
— Не спится, господин капитан.
— Меня зовут Пётр Николаевич… И мне тоже не спится. Сидел, сидел у вашего командира, надоело: засели за карты, да и перепились все… Ах, какая ночь!
Он пошёл рядом со мною; дойдя до конца линейки, мы повернули назад и прошли несколько раз взад и вперёд молча. Венцель начал первый.
— Скажите мне, вы пошли в поход по собственному желанию?
— Да.
— Что же влекло вас?
— Как вам сказать? — ответил я, не желая вдаваться в подробности. — Больше всего, конечно, желание поиспытать, посмотреть.
— И, вероятно, изучить народ в лице его представителя — солдата? — спросил Венцель.
Было темно, и я не видел выражения его лица, но слышал в голосе иронию.
— Куда уж тут изучать! До изучения ли, когда думаешь только о том, как бы дойти до привала да заснуть!
— Нет, без шуток. Скажите мне, отчего вы не перебрались к вашему командиру? Неужели вы дорожите мнением этого мужичья?
— Конечно, дорожу, как мнением всех, кого у меня нет причины не уважать.
— Не имею причины вам не верить. Да, впрочем, ведь теперь такая полоса нашла. И литература — и та возводит мужика в какой-то перл творения.
— Кто говорит о перлах творения, Пётр Николаевич! Признавали бы человека, и то ладно.
— Ах, полноте, пожалуйста, с жалкими словами! Кто его не признает? Человек? — ну, пусть будет человек; какой? — это другой вопрос… Давайте поговорим о другом.