– Белка! Только, чур, один раз, и все! Попробуешь и забудешь, как страшный сон!
Белка с этого первого раза ничего не поняла. Ей просто было плохо. И тогда ее еще немножко «полечили». Удачно. На три года вперед…
– Ну, а потом все понеслось, как санки с горки. Ма! Я не про себя. У меня немного все не так. Я умею как-то обходиться без этого. Есть – хорошо, нет – ну и ладно! А Белка привыкла быстро, и ей «лечиться» надо было каждый день. А достать – это ведь не так просто. Нужно и места знать, и деньги иметь. Я плакал, глядя на то, как она мучается! Мама, это невыносимо – видеть, как любимому человеку плохо! Я ведь знал, как оно происходит все! Это ты не знаешь, и не дай бог тебе знать. А я-то был в курсе того, что она испытывает. Мною все было пройдено. Но у нее все было втрое сильнее и больнее…
Когда Димка не мог достать «лекарство», Белка умирала у него на глазах. Она тихо плакала в подушку. Ей хотелось орать, чтобы заглушить собственную боль, но остатками сознания понимала: нельзя орать, надо терпеть. К этому времени они уже переселились к Ладе, в Димкину комнату, и надо было держаться и терпеть. «Своих надо беречь!» – втолковывал ей Димка, имея в виду мать, которая не догадывалась, что происходит за стенкой.
– Хорошо, что ты услышала, мам, как Белка плачет, хорошо, что вызвала скорую! И хорошо, что родители ее забрали! – Димка незаметно смахнул со щеки слезу, которая внезапно назрела и пролилась. – Они ее вытащат, я знаю! Только я ее потерял… Да и не только ее. Я и себя потерял…
Если бы не Лада тогда, то Димка бы не выжил. Это он хорошо понимал. С работой было плохо: то есть, то нет. А нет работы – нет и денег. А была еще и тайная жизнь, в которую он мать не посвящал. Думать о ней Димка не хотел. Ему казалось, что если не думать, то она и отступит потихоньку. Ан нет! Если б так просто все было! Если б только от его желания зависело!
А еще где-то была Белка, из-за которой у Димки болело сердце, стоило подумать о ней. Тоска наваливалась тяжестью, под которой невозможно было шевельнуться. Она снилась ему по ночам, все время в одном и том же сне: будто бы Димка лежал в белой палате, на хрустящей простыне, укрытый одеялом, заправленным в такой же хрустящий белый пододеяльник. От этой белизны некуда было деться! Она была везде: на постели – бельем, на тумбочке – салфеткой, на окнах – занавесками, на стене – фаянсовой раковиной и квадратами кафеля. И даже за окном – белым снегом. Димка, весь в белом и просторном, как в саване, одеянии, смотрел за окно и видел, как от него по нетоптаному снегу в никуда уходит Белка. Уходит не оборачиваясь, не простив и не простившись, и следов не оставляя…
«Это я виноват перед тобой, Белка! Только я. Я же знал, как все начинается. Я знал, что такое любопытство до добра не доводит, но не остановил тебя. Это я привел домой людей из прошлого, которым плевать было на нашу любовь. Они сначала хватали своими липкими лапами твое фото, а потом с грязными носками завалились в нашу постель! И «угостили» от всей души! Жри – не хочу! Давись, но жри, потому что халява, плиз!»
Димку немного спасло то, что после исчезновения Белки он лечился, лежал дома и болел «на сухую». Это было очень тяжело. Порой ему хотелось бросить все, купить побольше, закрыться в своей комнате, помолиться, и…
Димка вспомнил, как однажды у них с Белкой было такое. И деньги были. Но вдвоем трудно было принять решение: они видели в глазах друг друга надежду. А вдруг ты сейчас опустишь занавес, а завтра все изменится. И солнце будет, и летний грибной дождь, а за ним гроза, и дети будут бегать по лужам, и мама высадит под окном гладиолусы. И только нас уже не будет, и всего этого мы не увидим! А так хочется увидеть! Ну, сегодня не получается, но, может… завтра?.. Бывают же чудеса! И почему бы им не произойти с нами?!!
Все-таки в нем желание жить перевешивало все остальные желания. И инстинкт самосохранения у него был развит, поэтому дорогу он переходил исключительно на зеленый свет. И жил. Паршиво, болея, почти умирая, но все-таки жил.
Спустя какое-то время Димка узнал, что Белку родители вытянули. Сначала больница, потом реабилитационный центр, потом психолог, который лечил ее от психологической зависимости. Все это Димке рассказала старая Белкина приятельница Маруся, которую он случайно встретил.
Маруся не знала, где Белку держат родители. А может, и знала, но не говорила. В загородном доме семья Белки по-прежнему не жила.
У Маруси Димка буквально вырвал телефон Белки и позвонил. Белка не сразу ответила: видела, что номер не знаком ей. Наконец в трубке раздался характерный щелчок, и до головокружения, до боли знакомый и родной голос произнес:
– Слушаю вас!
Димка даже отодвинул трубку от уха и посмотрел на нее внимательно. Голос Белки, а вот ответ… Белка никогда раньше так не говорила. Привычное веселое «Алё!» – это была Белка. А тут хоть и Белка, но какая-то чужая.
А она и была чужая. Стоило Димке открыть рот и сказать первое слово, как она узнала и, не выслушав, оборвала его:
– Больше не звони! – И пронзительные гудки отбоя забили ему в ухо. И можно было больше не звонить, все сказано…
Он, конечно, звонил, снова и снова, но она больше не отвечала, а на следующее утро он услышал, набрав ее номер: «Абонент временно недоступен»…
– Ма, может, мне уехать куда? Ну, подальше от Питера… Может, в Сибирь?
Лада вздрогнула. Ну какая Сибирь?! Чем он там заниматься будет?!
– Да устроюсь я куда-нибудь! Рабочие руки везде нужны!
Лада с усмешкой посмотрела на сына. «Рабочие руки»!
– Дим! Ты уж не смеши меня, ладно?! Здесь я хоть тарелку супа тебе налью! И крыша над головой у тебя есть. А в чужом месте… Ну как ты будешь жить, пока устроишься, например?
– Мама, но можно ведь сразу ехать, получив работу еще тут. Вон, куча газет с вакансиями! Сейчас можно и вахтовым методом завербоваться…
Лада с сомнением посмотрела на Димку. Нет, он, конечно, мужик, но комплекции не медвежьей: не высокий, хрупкий, больше похож на подростка. Какой вахтовик из него?! Да и «дружба» с наркотиками сделала свое дело: силы не те и здоровье не то.
– Дим, а с чего вообще мысли-то об отъезде?
– Не знаю… Обстановку сменить, уехать от старых знакомых…
Так, все так. Но еще он пытался бежать от себя. А куда от себя убежишь?!
– Мам, а может, мне вообще куда-нибудь далеко-далеко уехать? Хорошо бы в Америку, например! А что?! Мне сейчас очень нужно что-нибудь потруднее, чтоб как щенка в море…
– Димка! – Лада накручивала на палец выбившуюся из хвоста прядь волос. – А может, нам с тобой поехать куда-нибудь?
– Куда? В Америку?
– Чудила! Какая Америка?! А если хочешь знать, меня один человек приглашает в Новую Зеландию, вот!
– И что?
– И ничего… Город Крайстчерч. Почти край света…
– Мам, а почему бы и в самом деле тебе не поехать на этот край света?! Ведь интересно же!
– Дим, это ведь не в отпуск и не в командировку. Это, Димка, навсегда. А это страшное слово – «навсегда». За ним – просто пропасть. – Лада откинула голову на спинку кресла, и Димка увидел, как у нее блеснули глаза.
Свой длинный летний отпуск Лада проводила на даче, а Димка в городе. Ей не хотелось оставлять его надолго одного, и раньше она никогда этого не делала. Но она так устала от всех проблем, от бесконечного контроля над сыном, от подозрений, из-за которых у нее не было никакого душевного покоя. Она стала понимать, что никакой тотальный контроль не даст того результата, которого ждет она.
«Человек должен сам хотеть, сам думать: как жить, с кем и что делать, – как мантру, повторяла про себя Лада. – Человек должен сам… Только сам».
Когда Лада приезжала в город, она видела Димку лежащим на диване перед телевизором, на экране которого шла какая-то иноземная чушь. Он не радовался общению, был равнодушен к конфетам, не реагировал на предложения. Вяло отвечал на вопросы Лады, нехотя поднимался и шел на кухню пить чай.
– Дим, ну что происходит? – пытала его Лада, а он нехотя отвечал:
– Ма, да ничего не происходит! Ни-че-го! Сейчас вот до полуночи поваляюсь и на работу. Ночь откатаюсь, домой приеду. Позавтракаю. И спать лягу. И так каждый день…
Димка работал в такси. Можно было бы просто «бомбить», но было лень летать по ночному городу и ловить какую-нибудь заблудившуюся пьянь. Куда проще кемарить в машине на базе, в ожидании звонка диспетчера.
Больших денег такая работа не приносила. И заказов было не так много, и начальство стригло водителей. А если машина ломалась, то по такому случаю можно было надолго выпасть из работы. А еще и клиенты встречались порой такие, что не заработаешь на рейсе, а потеряешь: доедут до нужного адреса – разумеется, на другой конец города, – достают неразменную купюру в пять тысяч и лапы разводят в стороны, мол, как так – сдачи нет? Ну, один идет разменять в ночной магазин, второй выходит минут через пять – ноги размять, попить или пописать, и рысью по кустам! И попробуй поймать кого-нибудь по пути на базу, чтоб хоть немного подзаработать.
Димка работал, как и жил, – по инерции. У него не было интереса. И это Ладу очень печалило. Ну не должен человек жить так! У него должны быть интересы! Ну упал! Ну ударился сильно. И что? Надо вставать и идти дальше!
А он не хотел.
– Лад, у меня для тебя сюрприз… – Влад Тишинский обнял ее за плечи и прижался губами к уху. Он достал из портфеля коробочку, запакованную в красивую оберточную бумагу, перевязанную ленточкой. Влад все-таки еще тот эстет.
Лада понюхала коробочку. Хотела уловить запах духов, но не уловила.
– Что это? – спросила она, хотя, кажется, уже догадывалась.
– Открывай!
Влад любил делать подарки, и он наблюдал с удовольствием, как она аккуратно пытается подцепить ноготком край обертки. Другая бы просто порвала упаковку, дерганув посильнее за ленточку, но не Лада. Ей всегда казалось, что упаковка – это элемент подарка. Даритель старался сделать все красиво, поэтому нехорошо у него на глазах небрежно рвать красивую обертку – ломать подарок.