Если мне не изменяет память, Рита Хэйворт провисела у Энди в камере до пятьдесят пятого. Затем появилась Мэрилин Монро – из фильма «Зуд седьмого года», тот кадр, где она стоит на решетчатом люке в метро и теплая воздушная струя вздувает юбку. Мэрилин продержалась до шестидесятого года, и края плаката сильно истрепались, когда ее заменила Джейн Мэнсфилд. У Джейн был не бюст, а, извиняюсь за выражение, коровье вымя. Не прошло и года, как ей на смену пришла английская актриса… кажется, Хэйзел Корт, хотя тут я могу ошибиться. В шестьдесят шестом она сдала свои полномочия, и в законные права вступила Рэкел Уэлч, с которой Энди прожил рекордный срок – шесть лет. Последней в этом ряду оказалась красотка Линда Ронстадт, исполнительница песен в стиле кантри-рок.
Однажды я его спросил, что значат для него эти плакаты. Он как-то странно, с удивлением посмотрел на меня.
– Наверно, то же самое, что они значат для любого заключенного, – сказал он. – Свободу. Глядя на красивую женщину, испытываешь такое чувство, будто ты вот сейчас… ну, может быть, не сейчас, когда-нибудь… шагнешь сквозь этот плакат и окажешься с ней рядом. Свободный как пташка. Я даже догадываюсь, почему мне больше других нравилась Рэкел Уэлч. Дело было не в ней, а в песчаном пляже, на котором она стояла. Какой-нибудь Мексиканский залив. Тихое место, где ты слышишь собственные мысли. Разве у тебя, Ред, не возникало такое чувство? Что можно шагнуть сквозь плакат?
Я ответил, что никогда об этом так не думал.
– Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь, что я имел в виду, – сказал он. И как в воду глядел. Много лет спустя я хорошо понял, что он имел в виду. И тогда я первым делом вспомнил слова Вождя о том, какая холодрыга была в камере Энди Дюфрена.
В конце марта или в начале апреля шестьдесят третьего Энди пережил страшное потрясение. Я говорил вам, что он обладал способностью, которой так не хватает всем (и мне в том числе) заключенным. Назовите это душевным равновесием или внутренним покоем, а может, это вера, мощная и непоколебимая, в то, что когда-нибудь затянувшемуся кошмару придет конец. Назовите как хотите, факт остается фактом: Энди Дюфрен никогда не терял присутствия духа. Им не овладевало мрачное отчаяние, которое рано или поздно испытывает всякий, кто осужден к пожизненному. Нет, он никогда не поддавался чувству безысходности. По крайней мере, до весны шестьдесят третьего.
К тому времени у нас появился новый начальник тюрьмы – Сэмюэл Нортон. Насколько мне известно, этого человека никто и никогда не видел улыбающимся. На груди вот уже тридцать лет он носил значок Элиотовской церкви адвентистов седьмого дня. Его главным вкладом в жизнь нашего святого семейства был строгий контроль за тем, чтобы каждый новоприбывший получал Новый Завет. На столе у него стояла дощечка с золотыми буквами: ХРИСТОС МОЙ СПАСИТЕЛЬ. На стене висела вышивка, работа его жены, с афоризмом: ГРЯДЕТ СУД БОЖИЙ, И НИКТО НЕ СПАСЕТСЯ. Это мы почувствовали сразу печенками. Божий суд, показалось нам, уже пришел, и нам остается только признать, что скала нас не спрячет и сухое дерево не укроет. У преподобного Сэма Нортона цитатка из Библии была припасена на все случаи жизни. Если вы столкнетесь с таким типом, мой вам совет: прикройте свое мужское хозяйство и улыбайтесь до ушей.
В лазарете стало не так тесно, как при Греге Стаммасе, а тайные захоронения при луне, насколько я могу судить, и вовсе прекратились, однако это еще не значит, что Нортон был противником наказаний. Камеры для штрафников никогда не пустовали. Люди теряли зубы не от побоев, а от частого сидения на хлебе и воде. Заключенные говорили: «Сэм Нортон опять прописал лечебное голодание».
Большего лицемера на таком посту я в жизни своей не видел. Рэкет, о котором я упомянул, продолжал набирать обороты, но Сэм Нортон расцветил его новыми красками. Энди был в курсе событий. Он был со мной откровенен и посвятил меня в некоторые детали. Когда он о них рассказывал, на лице его появлялась гримаса, полубрезгливая, полунасмешливая, словно речь шла о каком-то уродливом и ненасытном насекомом, чьи ненасытность и уродство скорее все же комичны, чем ужасны.
Не кто иной, как Сэм Нортон разработал программу «Право бесправных» – об этом, если помните, писали лет шестнадцать-семнадцать назад даже в «Ньюсуике». Пресса подавала это как большое достижение в деле практического перевоспитания преступников и их скорейшего возвращения к нормальной жизни. Теперь заключенные заготовляли балансовую древесину, ремонтировали мосты и дороги, строили овощехранилища. Первооткрывателя Нортона с разъяснениями его революционного метода стали наперебой приглашать к себе клубы «Ротари» и «Кивани», особенно после появления его фотографии в «Ньюсуике». У нас эту программу окрестили «Мартышкин труд», вот только я не помню, чтобы кого-нибудь из зэков пригласили хоть в один бизнес-клуб, где бы он мог высказать несколько иную точку зрения.
Нортон, с неизменным значком на груди, лично присутствовал на всех работах; балансы ли распиливали, водоотводные канавы ли копали или прокладывали кульверт под шоссейной дорогой – Нортон был всему голова. Расстановка людей, материальное обеспечение – все он. Впрочем, этим его роль не исчерпывалась. Строительные фирмы насмерть перепугала его программа, ведь труд заключенных – это рабский труд, какая уж тут конкуренция. Поэтому за те пятнадцать лет, что Сэм Нортон, великий сеятель мудрости Нового Завета, возглавлял нашу епархию, он незаметно получил из рук не один конверт. Получив такой конвертик, он мог набить цену предстоящему проекту либо от него отказаться, а мог просто заявить, что его подопечные переходят на другой объект. Честно говоря, для меня до сих пор загадка, как это Нортону не прострелили голову, чтобы потом со связанными за спиной руками его нашли в багажнике собственного «сандерберда» на обочине дороги где-нибудь в Массачусетсе.
Ну, в общем, как поется в старой блатной песне: «И деньги рекою текли». Видимо, Нортон придерживался старой пуританской традиции: хочешь узнать, кого возлюбил Господь, – проверь счет в банке.
Энди Дюфрен был его верной опорой, безгласным партнером. Имея заложником Энди с его библиотекой, можно было развернуться. Нортон это знал и этим пользовался. Одним из его любимых афоризмов, сказал мне Энди, был «рука руку моет». И Энди как миленький давал добрые советы и ценные предложения. Я не могу утверждать, что его усилиями была запущена программа «Право бесправных», но то, что он отработал финансовую сторону программы для этого юродствующего во Христе мерзавца, – даю голову на отсечение. И получилось: Энди давал добрые советы и ценные предложения, Нортон подсчитывал доходы, а потом тот же Энди, душа из него вон, получал для своей библиотеки новейший самоучитель по ремонту автомобилей, последний выпуск энциклопедии Грольера, сборники школьных тестов. И само собой, очередные бестселлеры Гарднера и Ламура.
Я убежден: он исправно получал все это только потому, что Нортон боялся остаться без своей верной опоры. Скажу больше: Нортон боялся, как бы у Энди не развязался язык, если в один прекрасный день он распрощается с нашим заведением.
История, которую я сейчас вам расскажу, собиралась по крупицам – что-то я узнал от Энди, но не все. Он старался этого не касаться, и я его не виню. У меня и без него хватало разных источников. Кажется, я где-то уже говорил, что заключенные – это рабы, и одна из рабских привычек заключается в способности с совершенно тупым лицом мотать на ус все, что происходит вокруг. Для меня эти события складывались не в прямой последовательности, однако вам я расскажу все по порядку, и тогда вы, может быть, поймете, почему добрых десять месяцев человек жил как в тумане, тяжелом и беспросветном. Мне кажется, только в шестьдесят третьем, то есть спустя пятнадцать лет после его вселения в наш тихий решетчатый домик, ему открылась страшная правда. Я думаю, только познакомившись с Томми Уильямсом, он понял, как скверно обстоят его дела.
Томми Уильямс стал членом нашей дружной семейки в ноябре шестьдесят второго. Томми, уроженцу Массачусетса, были чужды ура-патриотические чувства: к двадцати семи годам он успел посидеть почти во всех штатах Новой Англии. Он считался профессиональным вором, а по мне, так лучше было бы ему выбрать себе другую профессию.
Он был человек семейный, и жена посещала его регулярно, каждую неделю. Она свято верила, что у Томми все будет хорошо, а значит, и у нее самой, и у их трехлетнего сынишки… если муж получит диплом об окончании школы. Она сумела уговорить его, и Томми Уильямс стал постоянным посетителем библиотеки.
У Энди система была давно отлажена. Он снабдил Томми сборничком тестов. Томми освежал в памяти предметы, по которым в свое время ему удалось сдать экзамены – их можно было сосчитать по пальцам, – а затем проверял себя с помощью теста. А еще Энди записал его на курсы заочного обучения, где его могли подтянуть по предметам, которые он либо завалил когда-то, либо вообще не проходил, так как недоучился.
Я совсем не уверен, что он был из самых толковых посетителей библиотеки, и я не знаю, получил ли он в конце концов вожделенный диплом, – для нашей истории все это несущественно. Важнее другое: он проникся симпатией к Энди Дюфрену, как многие из тех, кто узнавал Энди поближе.
Пару раз Томми задавал ему вопрос: «С такими мозгами что ты делаешь в этой клетке?» Тот же вопрос, слегка перефразированный, обычно задают молоденьким девушкам: «С такой красотой что ты делаешь в этой провинциальной дыре?» Но Энди был не тот человек, который распахивает душу первому встречному; он отделывался улыбочкой и менял тему. Томми, естественно, обратился с вопросом к третьему лицу, а услышав ответ, долго не мог прийти в себя.
Этим третьим лицом оказался его напарник по обслуживанию гладильной машины. Заключенные называют ее костоломкой – на секунду зазевался, все кости переломает. Чарли Лэтроп, его напарник, угодил за решетку на двенадцать лет за убийство. Он был рад пересказать Томми подробности «дела Энди Дюфрена»; это нарушило монотонность, с какой они вытаскивали из машины проглаженное постельное белье и складывали его в корзину. Чарли дошел до момента, когда присяжные удалились на обед, после которого они должны были вынести обвинительный пр