st» с новым рассказом Рэя Брэдбери или финальным эпизодом последнего цикла Кларенса Бадингтона Келланда.
(Нетерпение делало меня легкой мишенью. Когда наконец появлялся почтальон, торопливо шагавший с кожаной сумкой на плече, одетый в летние шорты и летний пробковый шлем, я встречал его в конце подъездной дорожки, переминаясь с ноги на ногу, словно мне срочно требовалось в туалет, ощущая ком в горле. Жестоко ухмыляясь, почтальон вручал мне счет за электричество. И все. Ком из горла падал в желудок. Наконец почтальон милостиво отдавал мне «Post» – с ухмыляющимся Эйзенхауэром авторства Нормана Роквелла на обложке; статьей Пита Мартина о Софи Лорен; заметкой «На самом деле, он отличный парень» Пэт Никсон – разумеется, о ее супруге Ричарде; и, конечно, историями. Длинными, короткими – и последней главой цикла Келланда. Хвала Господу!)
И это случалось не время от времени – это случалось каждую чертову неделю! Полагаю, в день выхода «Post» я был самым счастливым парнем на всем Восточном побережье.
Еще остались журналы, которые публикуют длинные художественные произведения; «Atlantic Monthly» и «The New Yorker» особенно сочувствуют проблемам писателя, который произвел на свет (не будем говорить «родил», от этого недалеко до «принес в подоле») повесть объемом 30 000 слов. Однако ни один из этих журналов не питает теплых чувств к моим работам – незамысловатым, не слишком высокохудожественным и иногда (пусть мне больно это признавать) откровенно нелепым.
Я бы предположил, что до некоторой степени именно эти качества – пусть и не заслуживающие восхищения – стали причиной успеха моих романов. В основном это простая художественная литература для простых людей, литературный эквивалент «Биг Мака» и картофеля фри из «Макдоналдса». Я в состоянии опознать и воспринять изящную прозу, но сам писать ее не могу (когда шло мое становление как писателя, моими кумирами в основном были мускулистые романисты, стиль прозы которых варьировал от ужасного до отсутствующего, – парни вроде Теодора Драйзера и Фрэнка Норриса). Если вычесть из мастерства романиста изящество, у него останется только одна крепкая нога, и нога эта – авторитет. В результате я изо всех сил пытался обзавестись авторитетом. Иными словами, если ты не в состоянии мчаться, как чистокровный скакун, все равно можно расшибиться в лепешку. (Голос с балкона: «Коровью лепешку, Кинг?» Ха-ха, очень смешно, приятель, можешь уходить.)
В итоге, когда речь зашла о повестях, которые вы только что прочли, я оказался в странном положении. Своими романами я завоевал себе такую репутацию, что люди говорили: Кинг может опубликовать свой список белья для прачечной, если пожелает (и некоторые критики утверждают, что последние восемь лет я занимаюсь именно этим), – но я не мог опубликовать эти истории, потому что они были слишком длинными для коротких и слишком короткими для длинных. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.
«Sí, señor, я понимать! Снимать свой туфли! Угощаться дешевый ром! Скоро явиться группа „Хэви-мусор-революсьон“ и играть скверное калипсо! Вам нравиться, я обещать! И вы не торопиться, сеньор! Вы никуда не торопиться, потому что, я думать, ваша история…»
…проведет здесь очень, очень много времени, да, конечно, замечательно, почему бы тебе не пойти куда-нибудь и не свергнуть какую-нибудь марионеточную империалистическую демократию?
В конечном итоге я решил узнать, не захотят ли издательство «Викинг» (выпускавшее мои книги в переплете) и издательство «Нью американ лайбрари» (выпускавшее мои книги в обложке) издать сборник историй про диковинный побег из тюрьмы, про старика и мальчика, между которыми сложились отвратительные отношения, основанные на взаимном паразитизме, и про четверых сельских мальчишек, отправившихся на поиски приключений, а также необычную историю ужасов про молодую женщину, решившую родить ребенка во что бы то ни стало (а может, это история про тот странный клуб, который вовсе не клуб). Издатели согласились. И так мне удалось освободить эти четыре длинные истории из банановой республики новеллы.
Надеюсь, они вам понравились, muchachos и muchachas[56].
Ах да, прежде чем закончить, хочу сказать еще кое-что про клейма.
Около года назад я беседовал со своим редактором – не Биллом Томпсоном, а новым редактором, очень милым парнем по имени Алан Уильямс, сообразительным, остроумным, деловитым, но обычно пропадающим в суде присяжных где-то в недрах Нью-Джерси.
– Мне очень понравился «Куджо», – говорит Алан (этот роман, милая история про сенбернара, только что прошел редактуру.) – Ты уже думал, чем займешься дальше?
Меня посещает чувство дежавю. Я уже участвовал в этом разговоре.
– Ну да, – отвечаю я. – Я об этом размышлял.
– Выкладывай.
– Что скажешь насчет сборника из четырех повестей? Большинство из них – самые обычные? Как тебе такое предложение?
– Повести, – говорит Алан. Он держится молодцом, но по голосу ясно, что день для него поблек; он словно только что выиграл два билета «Революсьон эйруэйз» в какую-то сомнительную банановую республику. – Ты имеешь в виду длинные рассказы.
– Да, верно, – говорю я. – И мы назовем сборник «Четыре сезона» или как-то так, чтобы люди поняли, что там нет вампиров, или отелей с призраками, или чего-то подобного.
– А следующая вещь будет про вампиров? – с надеждой спрашивает Алан.
– Это вряд ли. Что скажешь, Алан?
– Может, отель с призраками?
– Нет, я про него уже писал. «Четыре сезона», Алан. Звучит неплохо, да?
– Звучит отлично, Стив, – со вздохом отвечает Алан. Это вздох воспитанного человека, который занял свое место в третьем классе на борту «Локхид-Тристар», новейшего самолета «Революсьон эйруэйз», и увидел первого таракана, деловито преодолевающего спинку впередистоящего сиденья.
– Я надеялся, что тебе понравится, – говорю я.
– А нельзя ли включить в него историю с ужасами? – спрашивает Алан. – Всего одну? Для… соответствующего сезона?
Я улыбаюсь – едва заметно, – вспоминая про Сандру Стэнсфилд и метод дыхания доктора Маккэррона.
– Возможно, я что-то придумаю.
– Отлично! А что касается нового романа…
– Как насчет машины с призраками? – спрашиваю я.
– Дружище! – восклицает Алан.
У меня такое чувство, будто он вернется на свое собрание редакторов – или заседание суда присяжных – счастливым человеком. Я тоже счастлив – я влюблен в свою машину с призраками и полагаю, что она заставит немало людей опасаться переходить оживленные улицы после наступления темноты.
Но я влюблялся в каждую из этих историй – и, полагаю, часть меня будет всегда любить их. Надеюсь, читатель, что тебе они понравились, что они сделали для тебя то, что должна делать хорошая история: заставили ненадолго забыть давящую на сознание реальность и перенесли туда, где ты никогда не бывал. Это самая добрая магия, что мне известна.
Ладно, пора заканчивать. До нашей следующей встречи держи нос по ветру, читай хорошие книги, занимайся делом и не давай себя в обиду.
С любовью и наилучшими пожеланиями,
Стивен Кинг
4 января 1982 г.
Бангор, штат Мэн