В пользу карцера можно сказать только то, что у человека появляется время на раздумья. Лечебное голодание тоже способствует мыслительному процессу. За двадцать дней Энди все обдумал и, отсидев положенное, попросил о новом свидании с начальником тюрьмы. Ему отказали, передав слова начальника: «Непродуктивно». Вот вам еще словечко, которое надо выучить, перед тем как внедряться в систему исправительных учреждений.
Энди, набравшись терпения, повторил просьбу. Отказали. Он опять. И снова отказ. Да, Энди Дюфрен изменился. Весной шестьдесят третьего, когда вокруг все цвело и благоухало, на его лице вдруг прорезались морщины, а в волосах пробилась седина. И куда-то подевалась эта его чуть заметная улыбочка. Он все чаще вперял взгляд в одну точку, а это верный признак того, что человек подсчитывает в уме годы, месяцы, недели и дни, проведенные в заключении.
Снова и снова просил он о свидании. Он набрался терпения. Чем он располагал, так это временем. Наступило лето. В Вашингтоне президент Кеннеди объявил новое наступление на бедность и гражданское неравноправие, не подозревая, что жить ему остается полгода. В Ливерпуле «Битлз» громко заявили о себе в мире британской музыкальной культуры, но за океаном о них еще никто не слышал. Бостонская команда «Ред сокс», чей успех спустя четыре года назовут «чудом шестьдесят седьмого года», пока маячила где-то на задворках Американской бейсбольной лиги. Все это происходило в большом мире свободных людей.
Нортон принял Энди в конце июня. Подробности их разговора я узнал от самого Энди только через семь лет.
– Если вы опасаетесь нажима с моей стороны в связи с денежными операциями, то у вас нет повода для беспокойства, – тихо сказал ему Энди. – Неужели вы думаете, что я заинтересован в разоблачениях? Не стану же я, в самом деле, рубить под собой сук. Я ведь точно так же замешан во всем, как и…
– Довольно, – остановил его Нортон, чье вытянутое каменное лицо напоминало в эту минуту надгробную плиту. Он откинулся в своем кресле, почти касаясь затылком грозных слов: ГРЯДЕТ СУД БОЖИЙ, И НИКТО НЕ СПАСЕТСЯ.
– Но…
– Чтобы я больше не слышал о деньгах, – сказал Нортон. – Ни здесь, ни в другом месте. Если вы не хотите, чтобы библиотека снова превратилась в складское помещение. Вы меня, надеюсь, поняли?
– Я лишь хотел развеять ваши сомнения, только и всего.
– Видите ли, когда я почувствую потребность в том, чтобы раскаявшийся сукин сын вроде вас пришел развеять мои сомнения, в тот день я подам в отставку. Я принял вас, Дюфрен, потому что устал от вашей назойливости. Хватит уже. Если вы что-то там нахимичили и теперь в вашей голове созрел фантастический план, носитесь с ним сами. А меня не впутывайте. Стоит только распахнуть двери, и ко мне пойдут косяком со всякими бредовыми идеями. Каждый грешник начнет плакаться мне в жилетку. Я был о вас лучшего мнения. Но теперь все. Кажется, я выразился ясно?
– Да, – сказал Энди. – Но имейте в виду, я нанимаю адвоката.
– Это еще зачем?
– Я думаю, мы с ним добьемся пересмотра дела. Если будут показания Томми Уильямса и мои показания, а также соответствующие документы и свидетельства очевидцев в загородном клубе Бриггса, я думаю, мы сумеем добиться пересмотра.
– Томми Уильямс больше не содержится в этом заведении.
– Что?
– Его перевели.
– Перевели? Куда?
– В Кэшмен.
Тут Энди надолго замолчал. Не надо отличаться особой проницательностью, чтобы заподозрить здесь интригу. Кэшмен – тюрьма общего типа на севере округа Арустук. Заключенные там вкалывают будь здоров на уборке картофеля, но и платят им вполне прилично. Там у них и с образованием дело поставлено, и разные технические профессии при желании можно освоить. А главное, для человека семейного вроде Томми там существует система краткосрочных увольнительных, позволяющая вести нормальный образ жизни… по крайней мере, в выходные дни. Можешь построить планер вместе с сыном, провести ночь с женой, устроить пикник.
Нортон почти наверняка подразнил Томми этими возможностями, а взамен потребовал одного: забыть об Элвуде Блэтче раз и навсегда. Или окажешься в Томастоне неподалеку от живописной автострады номер 1, в тюрьме, напичканной настоящими уголовниками, и, вместо того чтобы наслаждаться близостью со своей женой, будешь сам женой какого-нибудь педрилы.
– Но зачем? – выдавил наконец из себя Энди. – Зачем вы…
– Из доброго к вам расположения, – невозмутимо сказал Нортон, – я связался с Род-Айлендом. Да, у них был заключенный по имени Элвуд Блэтч. Он получил «и-эс» – испытательный срок, очередная идиотская затея либералов, предоставляющая преступникам возможность разгуливать по улицам. С тех пор они потеряли его из виду.
– Начальник тюрьмы в Род-Айленде… ваш друг? – поинтересовался Энди.
Сэм Нортон окатил его ледяной улыбкой.
– Мы знакомы, – коротко ответил он.
– Но зачем? – снова задал свой вопрос Энди. – Объясните мне, зачем вы это сделали? Вы же знали, что я ничего не скажу о… о том, что здесь происходит. Отлично знали. Так зачем?
– Затем, что вы и вам подобные сидите у меня в печенках, – откровенно признался Нортон. – Меня устраивает, Дюфрен, что вы находитесь здесь, и, пока я начальник этой тюрьмы, вы будете находиться здесь. Вы считали себя лучше других. У меня на таких глаз наметан. Увидев вас в библиотеке, я сразу определил это по вашему лицу. У вас на лбу написано, что вы за птица. Сейчас это выражение превосходства исчезло, и я доволен. Нет, не потому, что я без вас как без рук, не стройте иллюзий. Просто таких, как вы, необходимо ставить на место. Вы даже по тюремному двору разгуливали так, словно это гостиная, где устроена вечеринка и разогретые вином хлыщи присматривают себе чужих жен, пока их мужья напиваются как свиньи. Но теперь вы так не разгуливаете, и я уж как-нибудь прослежу, чтобы опять этот соблазн не появился. Я здесь не на один год, так что с удовольствием послежу за вами. А сейчас убирайтесь.
– Хорошо. Но учтите, Нортон, с этого дня всякая внеурочная деятельность приостанавливается. Консультации по вопросам капиталовложений, жульнические операции, освобождение от налогов – все сами. А о том, как написать очередную декларацию о ваших доходах, вам подскажут в фирме «Г. и Р. Блоки».
Лицо Нортона сначала приобрело кирпичный оттенок, а затем кровь от щек отхлынула.
– Еще раз карцер. Тридцать дней. На хлебе и воде. И повторная черная метка в характеристике. А пока вы будете сидеть в карцере, поразмыслите над следующим: если заведенный мной порядок будет хоть в чем-то нарушен, на библиотеке можете поставить крест. Я лично прослежу за тем, чтобы она обрела свой прежний вид. А вашу жизнь я сделаю… трудной. Очень трудной. Вы получите самый строгий режим, какой только возможен. Для начала вы лишитесь своего отдельного номера в нашем «Хилтоне», и драгоценных камней на подоконнике, и покровительства охраны, защищавшей вас от содомитов. Вы лишитесь… всего. Вы меня поняли?
Я думаю, Энди его понял.
А время шло – вот он, самый старый из известных на земле трюков, воистину магический. И время изменило Энди Дюфрена. Он стал жестче. Более точного слова не подберу. Он продолжал ассистировать Сэму Нортону в его грязных махинациях и сохранил библиотеку, так что внешне вроде бы все оставалось по-прежнему. Он продолжал получать свою бутылку виски на день рождения и на Рождество и, выпив стопку, отдавал остальное товарищам. Я доставал ему шкурки для полирования камней, а в шестьдесят седьмом приобрел для него новый геологический молоток – тот, что я достал девятнадцать лет назад, как я уже говорил, пришел в полную негодность. Девятнадцать лет! Пять слогов – как пять гулких ударов по крышке гроба. Молоток, который когда-то стоил десять долларов, к шестьдесят седьмому подскочил в цене до двадцати двух. По этому поводу мы с Энди обменялись грустными улыбками.
Энди продолжал обрабатывать камни, подобранные во дворе, но сам двор был уже не тот: в шестьдесят втором его наполовину заасфальтировали. Все же, я думаю, ему хватало камней, чтобы не скучать. Закончив обработку, он осторожно ставил камень перед окошком, обращенным к востоку. Он говорил, что любит смотреть в лучах восходящего солнца на эти кусочки нашей планеты, которые он подобрал в пыли, чтобы придать им совершенную форму. Сланец, кварц, гранит. Забавные слюдяные скульптурки, склеенные авиационным клеем. Конгломераты осадочных пород, превращенные руками Энди в «тысячелетние сэндвичи», как он выражался.
Время от времени он дарил свои поделки, чтобы освободить место для новых. Мне досталась, пожалуй, самая большая коллекция, считая двух близняшек в форме запонок, – пять камней. В куске слюды угадывался человек, бросающий копье. У «сэндвичей» была так отполирована одна грань, словно их разрезали хлебным ножом. Все эти камни стоят у меня на видном месте, я часто беру их в руки и думаю: «Вот на что способен человек, который умеет с толком распорядиться временем, каждой свободной минутой».
Итак, на поверхности все осталось по-прежнему. Если бы Нортон пожелал до конца сломить Энди, ему пришлось бы взяться за его душу. Но и чисто внешних перемен было достаточно, чтобы он почувствовал удовлетворение от того, каким Энди стал в последующие четыре года.
Нортон сказал, что Энди разгуливал по тюремному двору так, словно это гостиная, где все собрались на вечеринку. Сравнение кажется мне не точным, но мысль ясна. Помните, я говорил, что Энди носил чувство свободы, будто невидимую одежду, что у него не развилась психология заключенного. Взгляд не потух, плечи не опустились. Походка не стала шаркающей, как у остальных, особенно когда они расходятся после работы по своим камерам. Энди всегда ходил расправив плечи, пружинистым шагом, как будто вечером его ждал домашний ужин, приготовленный заботливой женой, а не безвкусная затируха из гнилых овощей, раздавленная вареная картофелина и пара кусочков чего-то жироподобного, что здесь зовется «мясные грезы». И конечно, «дома» его ждала Рэкел Уэлч… на стене.