А еще, будь я на его месте, я бы рассуждал так: «Рано или поздно меня схватят за руку, после чего карцер мне обеспечен, и надолго, не говоря уже о жирной черной метке в характеристике». Он не мог сбрасывать со счетов еженедельные проверки и внезапные шмоны – как правило, ночные, устраиваемые не реже, чем раз в две недели. Он должен был отдавать себе отчет в том, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно кто-то из надзирателей заглянет за плакат, чтобы проверить, не прячет ли там Энди заточенную ложку или самокрутку с марихуаной, приклеенные к стене скотчем.
Взвесив такую возможность, он, скорее всего, решил: «Плевать». Может, он даже дразнил себя опасностью: интересно, как далеко я сумею продвинуться, прежде чем меня накроют? В тюрьме скука смертная, так что риск быть застигнутым врасплох ночной проверкой мог на первых порах лишь добавить остроты в его размеренную жизнь.
Кстати, я убежден – на одном везении долго не протянешь. Тем более двадцать семь лет. Вместе с тем я полагаю, что первые два года – до середины мая пятидесятого, когда он помог Байрону Хэдли со свалившимся на него наследством, – он действовал именно так, наудачу.
Хотя не исключено, что даже тогда, на ранней стадии, он полагался на аргументы более весомые, чем слепая удача. У него были деньги, так что он мог регулярно кой-кого подмазывать, чтобы его особенно не беспокоили. Как правило, тюремщики охотно идут навстречу, если предложенная цена их устраивает: лишние доллары никогда не лишние, особенно если речь идет о таких невинных забавах, как порнографические открытки или самокрутки. К тому же Энди был образцовым заключенным – тихим, вежливым, почтительным, не бузотером. В тюрьме достается психам и бунтарям – у этих все переворачивают вверх дном по меньшей мере раз в полгода, перетряхивают матрасы, уносят и вспарывают подушки, тщательно проверяют колено унитаза.
С мая пятидесятого Энди перестал быть просто образцовым заключенным. Отныне он становится курицей, несущей золотые яйца, пусть и убийцей, но разбирающимся в налоговой системе получше, чем фирма «Г. и Р. Блоки». Он давал бесплатные советы, как распорядиться недвижимостью, помогал обходить налоги, делал (и небезуспешно) запросы о предоставлении кредитов. Я вспоминаю, как он сидел за столом в своей библиотеке, педантично проходясь по пунктам договора о приобретении подержанного «десото» и объясняя стоящему у него над душой старшему надзирателю все плюсы и минусы такого договора, втолковывая ему, что если купить машину в рассрочку, то можно увернуться от прямого нападения какой-нибудь финансовой акулы, каких в банковской системе и тогда хватало. Наконец бумага отредактирована, надзиратель протягивает к ней руку, по-хозяйски, грубовато… и вдруг спохватывается: ведь он имеет дело не с кем-нибудь, а с волшебной палочкой-выручалочкой.
Энди вел налоговую политику всего персонала тюрьмы, он следил за изменениями на бирже, поэтому от его услуг никак не могли отказаться, даже после того как он отсидел по милости Нортона в холодной. Все так же поступали деньги на его библиотеку, все так же обходили Энди стороной «сестрички», и в камере у него никто особенно не усердствовал. Иными словами, если он и был «ниггером», то «хорошим».
Но однажды, много-много позже, может быть, в октябре шестьдесят седьмого, увлекательное хобби вдруг превратилось в нечто большее. Однажды ночью, когда он торчал по пояс в своей дыре и плакат с Рэкел Уэлч хлопал его по заду, молоток неожиданно провалился по рукоять.
Пока он поспешно извлекал куски бетона, вероятно, услышал, как остальные кусочки полетели в шахту, позвякивая о стенки трубы. Знал ли он уже тогда, что его ждет шахта, или это открытие застигло его врасплох? Затрудняюсь ответить. Он уже мог, конечно, познакомиться с планом инженерных сооружений. А нет, так сразу предпринял шаги, чтобы познакомиться, уж будьте уверены.
К нему должно было прийти понимание: если это и игра, то ставка в ней чрезвычайно высока… если не сказать предельна – на карту была поставлена жизнь. Едва ли он тогда представлял себе свое будущее, но кое-какие идеи, несомненно, были, потому что именно в эту пору он заговорил со мной впервые про Сиуатанехо. Вот так, вдруг, эта дурацкая дыра в стене превратилась из игрушки в священную нишу, на которую он готов был молиться, особенно если он уже знал о главном коллекторе, уходящем за пределы тюрьмы.
До сих пор у него был один повод для беспокойства: ключ под камнем из вулканического стекла на окраине Бакстона. Теперь добавились волнения, что какой-нибудь новый тюремщик – из молодых да ранних – сунет нос за плакат… или что к нему кого-то подселят… или что его переведут с насиженного места в другую камеру. С этими мучительными сомнениями он прожил восемь лет. Могу сказать одно: людей с такой выдержкой на свете единицы. От всей этой неопределенности я, например, через полгода съехал бы с катушек. Энди – тот вел свою игру до конца.
Да, восемь долгих лет он жил с ощущением возможности провала – вернее будет сказать, вероятности провала, – сколько ни придерживай козыри в игре против тюремной системы, исход предрешен… но боги к нему благоволили ни много ни мало девятнадцать лет.
Самой для него страшной иронией могло бы стать помилование. Представляете? За три дня до выхода на свободу помилованного переводят в крыло с минимальной охраной для проверки его физических кондиций и профессиональных навыков. Тем временем в его прежней камере производится генеральная уборка. Вместо обещанной свободы Энди получил бы первый срок в шизо и второй, побольше, в обычной камере… но уже не в родной, разумеется.
Вопрос: если он добрался до канализационной шахты в шестьдесят седьмом, почему он совершил побег только в семьдесят пятом?
Точного ответа я не знаю, но кое-какими соображениями на этот счет могу поделиться.
Прежде всего он должен был стать еще осмотрительнее. Он был слишком умен, чтобы очертя голову застучать молотком в надежде все закончить за восемь или даже восемнадцать месяцев. Он принялся расширять амбразуру сантиметр за сантиметром. К Рождеству, когда Энди заказывал традиционную бутылку виски, дыра была величиной с чашку. Ко дню рождения в шестьдесят восьмом, когда заказывалась такая же бутылка, она была уже с тарелку. К открытию бейсбольного сезона в шестьдесят девятом – с поднос.
Одно время я думал: после того, как он пробил брешь в стене, дела у него наверняка пошли быстрее. Мне казалось, с этого момента, вместо того чтобы измельчать камешки, а мелкую крошку выносить в «обманчиках» на двор, он мог просто-напросто выбрасывать их в шахту. Судя по затраченному времени, он на это не отважился. Видимо, решил, что странные звуки могут вызвать подозрения. Либо, если знал о главном коллекторе, а он, скорее всего, уже знал, мог опасаться, что крупный кусок, упав в шахту, повредит трубу, еще выйдет из строя, не дай бог, канализационная система, начнут проверять. А любая проверка, сами понимаете, похоронила бы все его надежды.
Все так, и тем не менее: к тому времени, когда Никсона второй раз приводили к присяге, я думаю, Энди уже мог протиснуться в свой лаз… если не раньше. Он был щуплый.
Тогда почему он этого не делал?
Все мои разумные доводы, господа присяжные, исчерпаны, дальше начинаются гадания на кофейной гуще. Можно предположить, что вертикальная шахта была основательно загажена и ему пришлось сначала ее расчистить. Впрочем, с этим он бы управился быстрее. Так в чем же дело?
А что, если Энди испугался?
Выше я постарался объяснить понятие «режимный человек». Сначала тебе невмоготу в четырех стенах, завтра ты с ними примиряешься, послезавтра ты их принимаешь как должное… и, наконец, когда твое тело, и твоя душа, и твой дух приспосабливаются к этой жизни на уровне сознания и подсознания, тебе становится в этих стенах хорошо. За тебя решают, когда тебе принимать пищу, когда писать письма, когда курить. Если ты работаешь в прачечной или в производственных мастерских, тебе через каждый час отводят пять минут на то, чтобы оправиться. В течение тридцати пяти лет мое время наступало через двадцать пять минут после начала работы, в другое время даже желания не возникало. А если я почему-либо пропускал свою пятиминутку, то мог преспокойно ждать следующую, через час.
Я думаю, Энди внутренне боролся с этим тигром – синдромом режимности, а также с растущим страхом, что все его усилия окажутся напрасными.
Сколько ночей он пролежал без сна под этим плакатом, в размышлениях о притягательном коллекторе как о спасительной соломинке? План-чертеж, конечно, сообщил ему цифры о длине и диаметре трубы; чего он не мог сообщить, так это с чем ему предстоит столкнуться внутри трубы – не задохнется ли он там, отступят ли при его приближении гигантские крысы или, наоборот, нападут… и еще на один вопрос не давал ответа план-чертеж: когда (и если) он проползет эту трубу насквозь, что ждет его в конце пути? Вот вам сюжетец еще более забавный, чем неожиданное помилование: Энди проникает в главный коллектор, проползает пятьсот ярдов в темноте, едва не задохнувшись от миазмов, и натыкается на обрешетку из стальных прутьев. Ха-ха-ха, очень смешно.
Наверняка тревожили его и другие вопросы. Предположим, все удалось, и он выбрался из коллектора, – сможет ли он раздобыть цивильную одежду и пробраться через прилегающую к тюрьме местность незамеченным? И еще: выбрался он из коллектора, сумел скрыться с глаз долой раньше, чем в Шоушенке подняли тревогу, добрался до Бакстона, поднял камень… а под ним пусто. Не обязательно что-то драматическое вроде воздвигнутого на этом месте высоченного многоквартирного дома или разбитой там же автостоянки под будущий супермаркет. Разве не мог какой-нибудь мальчишка, собирающий интересные камешки, подобрать кусок вулканического стекла – а заодно и ключ под ним – и унести домой в качестве сувениров? Или охотник отшвырнул ногой камень, а белка или ворона с их слабостью к блестящим предметам утащила ключ. Или его вымыло весенним паводком. Или… да все что угодно.