Этот последний факт восстановил всех против Энди больше, чем что-либо другое. Прокурор с его политическими амбициями сделал на этом упор в своем вступительном слове и в заключительной речи. Энди Дюфрена, сказал он, нельзя рассматривать как пострадавшего мужа, в пылу гнева бросившегося отомстить жене-изменнице, что, по словам прокурора, можно было бы если не простить, то, по крайней мере, понять. Нет, тут был холодный расчет. «Вдумайтесь! – обрушивался обвинитель на присяжных. – По четыре пули! Не шесть пуль, а восемь! Расстреляв всю обойму, он перезарядил пистолет и всадил в своих жертв еще по одному патрону!» ПО ЧЕТЫРЕ ПУЛИ НА КАЖДОГО! – кричал заголовок со страниц портлендской «Сан». А бостонский «Реджистер» окрестил его Убийцей Дважды Два.
Служащий ломбарда в Льюистоне показал, что продал Энди Дюфрену шестизарядный револьвер 38-го калибра за два дня до двойного убийства. Бармен показал, что Энди появился в баре в семь часов вечера 10 сентября и за двадцать минут хватанул три стакана неразбавленного виски; встав из-за стойки, он сказал бармену, что идет сейчас к Гленну Квентину, а «об остальном тот завтра узнает из газет». Другой служащий, из магазина «Мелочи жизни», что примерно в миле от бунгало Квентина, сообщил суду, что в тот вечер Дюфрен вошел к ним в магазин где-то без четверти девять. Он купил сигарет, три бутылки пива и несколько кухонных полотенец. Судебно-медицинский эксперт показал, что Квентин и мадам Дюфрен были убиты между 23:00 и 2:00 в ночь с десятого на одиннадцатое. Детектив, выделенный генеральным прокурором для ведения расследования, показал, что ярдах в семидесяти от бунгало есть мусорная свалка и что днем 11 сентября на свалке были найдены три вещественных доказательства: первое – две пустые бутылки из-под пива «Наррагансетт» (с отпечатками пальцев обвиняемого); второе – двенадцать окурков (сигареты «Кул», которые курил обвиняемый); третье – застывшие в гипсе отпечатки автомобильных покрышек (точная копия покрышек «плимута» модели сорок седьмого года, принадлежавшего обвиняемому).
В жилой комнате Квентина на диване были найдены четыре кухонных полотенца. С пулевыми отверстиями, со следами сгоревшего пороха. Детектив доказывал (невзирая на энергичные протесты адвоката Энди), что убийца обернул дуло пистолета полотенцем, чтобы заглушить звуки выстрела.
Энди Дюфрен, защищаясь, изложил события спокойно, хладнокровно, без эмоций. Первые тревожные слухи о том, что у его жены роман с Гленном Квентином, сказал он, стали доходить до него еще в конце июля. К концу августа ситуация потребовала проведения маленького расследования. В тот вечер, когда Линда должна была якобы отправиться за покупками в Портленд после занятий гольфом, Энди убедился в том, что она и Квентин поехали в его домик («любовное гнездышко», как ожидаемо окрестили его газеты). Энди припарковался возле свалки и находился там около трех часов, до момента, когда Квентин повез Линду обратно в гольф-клуб, где стояла ее машина.
– Вы хотите сказать суду, что последовали за вашей женой в вашем новеньком «плимуте»? – спросил его окружной прокурор на перекрестном допросе.
– Я обменялся на вечер машинами с приятелем, – ответил Энди, и его невозмутимое признание, свидетельствовавшее о том, что он все заранее обдумал, произвело не самое благоприятное впечатление на присяжных.
Вернув машину другу и пересев в свою, он поехал домой. Линда читала книгу в постели. Он спросил ее, как Портленд. Она ответила, что все нормально, но купить ей там ничего не захотелось.
– В эту минуту последние мои сомнения развеялись, – обратился Энди в зал, где его слушали, затаив дыхание. Он произнес это тем же спокойным отсутствующим тоном, как и остальные свои показания.
– В каком вы были состоянии семнадцать дней, прошедших с того вечера и до момента, когда ваша жена была найдена убитой? – спросил у Энди защитник.
– Я был сильно расстроен, – ответил Энди ровно, бесстрастно. Как человек, перечисляющий сделанные покупки, сообщил он о том, что подумывал о самоубийстве, а 8 сентября взял и купил пистолет в Льюистоне.
Защитник попросил его рассказать присяжным о том, что произошло в ночь двойного убийства, в ночь, которую его жена провела с Гленном Квентином. Энди рассказал… лучше бы он этого не делал.
Я знал его почти тридцать лет и должен вам сказать, что такого самообладания я ни в ком – ни до, ни после – не встречал. Его достоинством было то, что он никогда не болтал лишнего. Недостатком – что он все в себе подавлял. Как пишут в романах, оставалось только гадать, что творилось у него в душе. Он был из тех, кто, готовясь покончить с собой, не оставляет предсмертной записки, однако приводит в порядок свои дела. Если бы он, давая показания, разрыдался или хоть раз потерял голос или остановился в замешательстве, даже если б наорал на этого окружного прокурора, рвавшегося в Вашингтон, – вряд ли бы он заработал пожизненное. А если бы заработал, лет через восемь выпустили бы под залог. Но он излагал свою версию точно машина, как бы желая внушить присяжным: вот как все было, хотите верьте, хотите нет. Ему не поверили.
Он сказал, что был пьян в ту ночь, что, начиная примерно с 24 августа, он вообще не просыхал и что когда выпьет, он сам не свой. Никакой состав присяжных это не проглотил бы. Могли ли они поверить, что этот невозмутимый, прекрасно владеющий собой молодой человек в двубортном пиджаке с иголочки, в жилетке и твидовых брюках мог всерьез напиться из-за глупой интрижки жены с заштатным тренером по гольфу? Я ему поверил, потому что, в отличие от шестерки мужчин и шестерки женщин, которые его судили, я видел Энди в «деле».
В тюрьме Энди Дюфрен позволял себе выпить четыре раза в год. Он подходил ко мне во дворе – за неделю до своего дня рождения, а также недели за две до Рождества – и заказывал бутылку «Джек Дэниэлс». Платил он, как все заключенные, добавляя к жалким грошам, заработанным в тюрьме, кое-что из сбережений. До шестьдесят пятого нам платили десять центов в час, в шестьдесят пятом плату повысили до четвертака. Мои комиссионные за спиртное были и остаются десять процентов; добавьте к ним стоимость бутылки хорошего виски и прикиньте, сколько часов нужно было Энди Дюфрену потеть в тюремной прачечной, чтобы выпить четыре раза в год.
Двадцатого сентября, в день своего рождения, он опрокидывал стопку с утра и еще одну после отбоя. На следующий день он возвращал мне остаток, с тем чтобы я пустил бутылку по кругу. Вторую бутылку он открывал тоже дважды, на Рождество и в сочельник. После чего я опять-таки пускал ее по рукам. Четыре стопки в год – и это все, что позволял себе человек, который когда-то пил по-черному. Железная воля.
Ночь с десятого на одиннадцатое, по его признанию, он был настолько пьян, что в памяти у него сохранились лишь отдельные обрывки. Прежде чем начать разбираться с Линдой, он здорово набрался еще днем, дабы, как он выразился, хватило отваги на двоих.
Когда его жена уехала к Квентину, он вдруг вспомнил о своем решении разоблачить их. По дороге в бунгало он притормозил возле загородного клуба и на скорую руку пропустил еще пару стаканчиков. Своих слов бармену, что «об остальном тот узнает завтра из газет», он не помнил – вообще не помнил, чтобы он вступал с ним в разговор. Да, он зашел в «Мелочи жизни» и купил там пиво, но кухонные полотенца?..
– Что бы я делал с кухонными полотенцами? – спросил он в суде, и, согласно одной газете, три заседательницы поежились.
Позже, гораздо позже он поделился со мной своими соображениями по поводу этих полотенец, о которых заговорил бармен, и мне кажется, есть смысл привести здесь его рассуждения.
– Вот тебе картина, – сказал он мне однажды в тюремном дворе. – Они ищут свидетелей и наталкиваются на бармена, который продал мне пиво в ту ночь. Прошло уже трое суток. В газетах появились разные подробности. Представляю себе, как на этого парня наваливается целая команда: пять или шесть полицейских плюс спец от генерального прокурора плюс помощник окружного прокурора. Память, Ред, вещь субъективная. Они могли спросить: не купил ли он случайно четыре-пять кухонных полотенец? – а дальше одно цепляется за другое. Когда на тебя нажимают сразу с нескольких сторон, не так-то просто устоять.
Я согласился.
– Или даже так, – продолжал Энди в своей рассудительной манере. – Я допускаю, что он себя уговорил. Вспышки блицев. Репортеры. Его фотография в газетах… И гвоздь программы: его показания в суде. Я не хочу сказать, что он умышленно исказил факты или дал заведомо ложные показания. Я допускаю, что он не моргнув глазом выдержал бы тест на детекторе лжи или поклялся бы именем матери, что я купил эти полотенца. И все же… память, черт побери, такая субъективная вещь…
Одно я знаю точно, – закончил он. – Даже мой адвокат, который считал мою версию наполовину враньем, даже он с порога отмел весь этот бред с полотенцами. Дураку же ясно: я был в стельку пьян, слишком пьян, чтобы думать о том, как заглушить выстрелы. Если бы стрелял я, от этих полотенец ничего бы не осталось.
Короче, припарковался Энди возле свалки. Сидит, пьет пиво и курит сигарету за сигаретой. Вот он видит, как нижний этаж погружается в темноту. Вот зажигается одно-единственное окно на втором этаже… а через пятнадцать минут и оно гаснет. О том, что было дальше, сказал он, нетрудно было догадаться.
– И тогда, мистер Дюфрен, вы пробрались в дом Гленна Квентина и убили их обоих? – возвысил голос защитник.
– Нет, – ответил Энди. По его словам, к полуночи он протрезвел. Появились первые признаки похмелья. Он решил уехать домой и проспаться, а утром все взвесить на трезвую голову. – Подъезжая к дому, я уже склонялся к тому, что разумнее всего будет дать ей «развод по-быстрому».
– Благодарю вас, мистер Дюфрен.
Тут с места вскочил окружной прокурор:
– И вы дали ей развод быстрее не придумаешь? С помощью револьвера тридцать восьмого калибра, предварительно прикрыв дуло полотенцами?
– Нет, сэр, – спокойно возразил Энди.