Я начал ездить автостопом в Бакстон по выходным. Было начало апреля семьдесят седьмого, на полях таял снег, в воздухе теплело, и вот уже новый бейсбольный сезон добирался до наших северных краев, возрождая, по-моему, единственную игру, которую одобряет сам господь. Собираясь в дорогу, я брал с собой компас «Сильва».
К городку Бакстон примыкает большой луг под покос, сказал мне Энди, и на севере этот луг упирается в каменную стену, словно воссозданную из стихотворения Роберта Фроста. У основания стены лежит камень, не имеющий никакого отношения к лугу в штате Мэн.
«Идиотская затея», – скажете вы. Сколько может быть лугов под покос в провинциальном городке вроде Бакстона? Пятьдесят? Сто? Исходя из собственного опыта, я бы увеличил последнюю цифру, добавив сюда распаханные участки на месте заливных лугов во времена Энди. Так что, набреди я даже на тот самый, я бы мог его и не узнать. Я мог бы не заметить камня из вулканического стекла… если вообще Энди не увез его в кармане.
Так что я с вами согласен. Идиотская затея. Скажу больше, опасная: наверняка некоторые из этих полей охраняются как частная собственность, и человека, которого выпустили из тюрьмы условно, за малейший проступок с удовольствием снова запихнут обратно. Идиотская затея… впрочем, не более идиотская, чем та, когда один наш общий знакомый тюкал молотком в бетонную стену в течение двадцати семи лет. К тому же, если из человека, который может достать все, ты превратился в седого мальчика на побегушках, приятно, по крайней мере, завести себе хобби. Моим хобби стали поиски камня Энди Дюфрена.
Добравшись автостопом до Бакстона, я слонялся по окрестностям. Слушал пение птиц и талой воды в водостоках, разглядывал пустые бутылки, обнажившиеся в проталинах, – все битые, не подлежащие возврату; пока я отбывал срок, мир здорово погряз в отходах. Ну и высматривал луга под покос.
Подавляющее большинство сразу отпадало. Отсутствовала каменная стена. Или, согласно компасу, была повернута не на ту сторону света. Я, правда, все равно их обследовал. Это доставляло мне удовольствие. Сама прогулка давала ощущение свободы и покоя. В одну из суббот меня сопровождала приблудная собака. А однажды я увидел отощавшего за зиму оленя.
И вот наступило 23 апреля, день, который мне не забыть, даже если я проживу еще столько же. В тот день остро пахло весной, я шел по проселочной дороге – «тропой старого Смита» назвал ее мальчишка, удивший рыбу с мостков. Устроившись на придорожном камне, я съел завтрак, который захватил с собой в фирменном пакете «Фудвея». Остатки я аккуратно закопал, как учил меня перед смертью отец в далекие времена, когда я был не старше этого мальчишки-рыболова.
Около двух часов дня я увидел слева большой луг. Его дальний конец упирался в каменную стену, уходившую строго на северо-запад. Я направился туда; под ногами чавкало. Когда я двинулся вдоль каменной гряды, с ветки дуба на меня недовольно зацокала белка.
Пройдя вдоль стены, я увидел камень. Сомнений быть не могло. Вулканическое стекло, гладкое как шелк. Явно не имеющее никакого отношения к лугу в штате Мэн. Я долго смотрел на него, просто смотрел, чувствуя, как комок подступает к горлу. Сердце бешено колотилось. А рядом белка прыгала параллельным курсом, продолжая чем-то возмущаться.
Наконец, справившись с волнением, я опустился на корточки рядом с камнем – в коленных суставах при этом раздался такой треск, словно охотник, перезаряжая двустволку, перегнул ее пополам, – и прикоснулся к нему пальцами. Нет, не сон. Я не стал его поднимать: что бы под ним ни лежало, подумал я, лучше уйти в неведении. И уж тем более у меня даже в мыслях не было забрать его с собой: камень принадлежал не мне, и унести его отсюда было бы худшим видом воровства. И если я все-таки поднял его, то лишь затем, чтобы ощутить его тяжесть и, вероятно, через полноту осязания убедиться в его реальности.
И вот я тупо смотрел на предмет, который обнаружился под камнем. Сознание долго отказывалось признавать то, что видели глаза. Это был конверт, завернутый в целлофановый пакет – от влаги. На конверте четким почерком Энди было выведено мое имя.
Я взял конверт и положил камень на то же место, где его оставил друг Энди, а позже он сам.
Я не стал читать это письмо на виду у всего мира. Меня вдруг охватил панический страх, желание как можно скорее оставить это место, пока меня никто не увидел. Позволю себе каламбур, так сказать, по теме: я боялся расколоться.
Я вернулся в гостиницу и там прочел письмо, окруженный острыми запахами ужина, подаваемого в номер пожилым джентльменам – «Бифарони», «Райс-а-рони», «Нудлрони». Готов поспорить: все, что сегодня подается на ужин пожилым джентльменам в Америке, ограниченным в деньгах, непременно кончается на «рони».
Я вскрыл конверт…
Дорогой Ред, если ты читаешь эти строки, значит, ты на свободе. Так или иначе, ты на свободе. Раз уж ты проделал три четверти пути, отчего бы тебе не осилить последней четверти. Я надеюсь, ты не забыл названия городка? У меня всегда найдется дело для человека, который может мне помочь осуществить задуманное.
А пока ты будешь обдумывать мое предложение, выпей за мой счет. Ты можешь всегда на меня рассчитывать. Помни, Ред: надежда – великая штука, может быть, самая великая на свете, а все подлинно великое не умирает. Я надеюсь, это письмо найдет тебя и найдет в добром здравии.
Твой друг,
Прочитав письмо, я долго плакал, уронив голову на руки. В конверте помимо письма лежало двадцать новеньких пятидесятидолларовых бумажек.
И вот я сижу в номере отеля «Брюстер», совершив, с точки зрения закона, новое преступление: нарушил подписку о невыезде. Не такое это, правда, преступление, чтобы устраивать на меня облаву… это я к вопросу о моих дальнейших шагах.
Все мое имущество – рукопись, которую вы прочли, и вещи, которые поместились бы в докторский саквояж. Моя наличность – девятнадцать пятидесятидолларовых, четыре десятидолларовых, одна пятидолларовая и три долларовых бумажки, не считая мелочи. Одну бумажку в пятьдесят долларов я разменял, чтобы купить писчей бумаги и пачку сигарет.
Остается вопрос: что дальше?
Ответ очевиден. Выбирать всегда приходится одно из двух: жить или умирать.
Сейчас я спрячу рукопись в сумку. Защелкну замок, возьму плащ, спущусь вниз и оплачу счет за пребывание в этом клоповнике. Затем я пройдусь пешком до бара в центре, положу перед барменом пять долларов и попрошу два виски «Джек Дэниэлс», неразбавленное, один для меня, второй для Энди Дюфрена. Если не считать нескольких банок пива, это будут первые капли спиртного с тридцать восьмого года, когда я расстался с вольной жизнью. Я оставлю на стойке доллар «на чай» и поблагодарю бармена за теплый прием. Я поднимусь по Спринг-стрит до автобусной станции и возьму билет на «Грейхаунд» до Эль-Пасо через Нью-Йорк. В Эль-Пасо я куплю билет до Макнери. Там, в Макнери, представится возможность проверить, сможет ли такой старый лис, как я, прошмыгнуть через мексиканскую границу.
О нет, я не забыл названия городка. Сиуатанехо. Такое название не забывается.
Меня всего лихорадит, лихорадит так, что я с трудом удерживаю в пальцах карандаш. Эта лихорадка знакома каждому человеку, который почувствовал себя свободным и стоит в самом начале долгой дороги с неизвестным концом.
Я надеюсь, что она приведет меня к Энди.
Я надеюсь, что сумею пересечь границу.
Я надеюсь, что увижу своего друга, и мы пожмем друг другу руки.
Я надеюсь, что Тихий океан такой же синий, каким я видел его в своих снах.
Я надеюсь.
Лето распадаСпособный ученик[6]
Элейн Костер и Герберту Шналлу
Парнишка, мчавшийся по тихой пригородной улочке на отличном велосипеде фирмы «Швинн» с изогнутым рулем, был похож на типичного американского подростка, каким он, собственно, и являлся. Тодду Боудену исполнилось тринадцать лет, рост и вес нормальные, волосы светло-соломенные, глаза голубые, зубы ровные и белые, а чистое и загорелое лицо лишено даже намека на обычные для этого возраста угри.
Он крутил педали, мчась по залитой солнцем улице за три квартала от дома, и на его лице играла та особенная улыбка, что бывает на лицах ребят только в летние каникулы. Его вполне можно было принять и за разносчика газет – и он действительно подрабатывал доставкой «Клэрион» подписчикам Санта-Донато. Еще его можно было принять за торговца поздравительными открытками, что, кстати, тоже соответствовало действительности. На таких открытках обычно печатали имена отправителей, например «Джек и Мэри Бёрк», или «Дон и Салли», или просто «Мерчинсоны». Такие парнишки часто насвистывают во время работы, и Тодд тоже иногда насвистывал, причем очень даже неплохо. Отец Тодда – архитектор – получал сорок тысяч в год, мать была домохозяйкой с дипломом секретаря и подрабатывала машинописными работами на дому, если позволяло время. Она и с отцом-то познакомилась, когда тот искал себе секретаршу в машинописном бюро. Мать аккуратно хранила в отдельной папке все табели успеваемости Тодда. Самый лучший был за четвертый класс, на котором миссис Апшоу даже написала: «Тодд – на редкость способный ученик». И это была чистая правда. Одни отличные и хорошие отметки. Учись он только на «отлично», друзья бы запросто могли решить, что с ним не все в порядке.
Добравшись до строения 963 по Клермон-стрит, Тодд затормозил и слез с велосипеда. Небольшой белый домик с верандой, зелеными ставнями и такого же цвета наличниками прятался в глубине участка, опоясанного ровной и ухоженной живой изгородью.
Тодд откинул со лба прядь светлых волос и покатил велосипед по бетонной дорожке к ступенькам крыльца. Он по-прежнему улыбался, и в его открытой улыбке – настоящем шедевре современной стоматологической индустрии и фторированной воды – появилось предвкушение. Установив велосипед на выдвижную подставку, Тодд подобрал газету, валявшуюся на нижней ступеньке, правда, не «Клэрион», а «Лос-Анджелес таймс», сунул ее под мышку и поднялся по ступенькам. Справа от двери к деревянной стене был привинчен звонок и две маленькие таблички, закрытые прозрачной пленкой, защищающей от солнца и дождя.