Бродяга откинул голову назад и попытался закричать, но из разинутого рта вырвался только жуткий свистящий хрип. Глаза, расширившиеся от ужаса, казалось, вот-вот выскочат из орбит… Через мгновение голова с глухим стуком ударилась о стол, накрытый клеенкой в красно-белую клетку. Вставная верхняя челюсть вылезла вперед, обнажив в зловещей ухмылке зубы.
Дюссандер обеими руками выдернул нож и подошел к раковине, наполненной горячей мыльной водой. Нож нырнул в пахнущую лимоном пену, как маленький истребитель в облако.
Старик снова подошел к столу и оперся о плечо мертвого бродяги, пытаясь справиться с приступом кашля. Он достал из заднего кармана носовой платок и выплюнул в него желто-коричневый сгусток. В последнее время он слишком много курил. Так всегда бывало перед очередным убийством. На этот раз все прошло на редкость гладко. После прошлого раза он очень боялся повторения разгрома и того, что снова придется оттирать кровь.
Если поторопиться, может, ему даже удастся посмотреть вторую часть музыкального шоу Лоренса Уилка.
Дюссандер поспешил к двери в подвал, открыл ее и включил свет. Затем вернулся на кухню и достал из тумбы под раковиной упаковку зеленых пластиковых пакетов. Вытащив один, старик подошел к телу бродяги. Кровь, залившая весь стол, стекала вниз, образуя яркие пятна на потертом бугристом линолеуме и джинсах бродяги. Стул тоже оказался перепачканным, но все это можно было вытереть.
Дюссандер приподнял голову бродяги. Она легко откинулась назад, словно они были в парикмахерской и собирались вымыть волосы. Дюссандер надел на него сверху пластиковый мешок, скрывший голову, плечи и весь торс. Затем старик расстегнул ремень мертвого гостя, вытащил его из потертых шлевок и затянул на пару дюймов выше локтей. Пластик зашуршал, и Дюссандер принялся тихо мурлыкать популярную песенку.
Старик ухватился за ремень и потащил бродягу к подвалу – ноги убитого в старых, разбитых ботинках разъехались в стороны, оставляя на полу кровавый след. Что-то со стуком свалилось на пол: увидев, что это вставная челюсть, старик поднял ее и сунул бродяге в передний карман.
Наконец ему удалось дотащить тело до двери и оставить в проеме. Голова мертвеца свесилась на вторую ступеньку. Дюссандер обошел труп и принялся толкать его ногой, пытаясь сбросить вниз. Ему это удалось только с третьей попытки, и тело, как гуттаперчевое, покатилось по лестнице. Где-то посередине оно сделало кульбит и с глухим стуком распласталось животом вниз на полу подвала. Один ботинок слетел с ноги убитого, и Дюссандер взял себе на заметку не забыть его убрать.
Старик спустился в подвал, снова подхватил тело за ремень и подтащил к верстаку. Слева от него аккуратным рядком стояли лопата, грабли и мотыга. Дюссандер взял лопату. Физическая нагрузка ему точно не повредит и даже поможет размять старые кости.
Внизу стоял неприятный затхлый запах, но Дюссандера он особенно не беспокоил. Раз в месяц (а точнее – раз в три дня после каждого убийства) он обрабатывал подвал дезинфицирующим средством, а для проветривания наверху у него имелся вентилятор, не позволявший запаху пропитать весь дом в самые жаркие дни. Он хорошо помнил излюбленную присказку коменданта концлагеря Бельзен Йозефа Крамера, что мертвые не молчат, только слышим мы их с помощью обоняния.
Выбрав участок в северном углу, Дюссандер принялся копать могилу размером два с половиной на шесть футов. Он уже углубился на два фута, то есть проделал почти половину работы, как вдруг его грудь пронзила острая боль, будто от заряда картечи, а перед глазами все поплыло. Затем боль – невероятная и жгучая – спустилась по руке, как если бы кто-то ухватился за кровеносные сосуды и теперь их растягивал, пытаясь разорвать. Лопата выпала из рук, колени подогнулись. Он с ужасом подумал, что вот-вот свалится в эту могилу сам.
Каким-то непостижимым образом Дюссандер сумел доковылять до верстака и с трудом присел. На его лице застыло выражение идиотского изумления – он сам это чувствовал, – какое бывает в старых немых комедиях, когда актер вляпывается в коровью лепешку или получает удар закрывающейся дверью. Дюссандер опустил голову между коленей и никак не мог вдохнуть полной грудью.
Прошло пятнадцать минут. Боль немного отпустила, но Дюссандер сомневался, что сможет подняться. Он впервые столкнулся с реалиями старческого бытия, которых до сих пор ему удавалось избегать. От подступившего ужаса на глаза навернулись слезы. В этом сыром и вонючем подвале смерть дала ему о себе знать холодным дыханием. И она могла еще вернуться за ним. Однако он не собирался умирать здесь, во всяком случае если от него хоть что-то зависело.
Старик медленно поднялся, прижимая руки к груди, будто так мог помешать себе развалиться на части, и, шатаясь, сделал пару шагов в сторону лестницы. Споткнувшись о вытянутую ногу трупа, он с криком упал на колени. Грудь снова пронзила острая боль. Дюссандер взглянул на ступеньки. Их было двенадцать. Освещенный проем двери казался издевательски далеким.
– Ein… – произнес Курт Дюссандер, усилием воли заставляя себя подняться на первую ступеньку. – Zwei. Drei. Vier[20].
Подъем до кухни занял двадцать минут. Дважды на лестнице боль напоминала о себе, и старик, закрыв глаза, пережидал приступ с закрытыми глазами, отлично понимая, что, если она вернется с той же силой, что и в подвале, он скорее всего умрет. Но оба раза боль отступала.
Он еле добрался до стола, стараясь не запачкаться кровью, которая уже начала свертываться на полу. С трудом дотянувшись до бутылки с виски, он сделал глоток и закрыл глаза. Посидел, пережидая боль. Через пять минут он медленно двинулся в сторону гостиной: там, на маленьком столике, стоял телефон.
В четверть десятого в доме Боуденов раздался телефонный звонок. Тодд сидел на диване, поджав ноги, и готовился к экзамену по тригонометрии. Эта дисциплина, как и все связанное с математикой, давалась ему с трудом. Отец находился в той же комнате и складывал на портативном калькуляторе цифры с корешков чековой книжки. На его лице отражалось недоумение. Моника, расположившаяся ближе всех к телефону, смотрела фильм про Джеймса Бонда, который Тодд записал с телевизора за пару дней до этого.
– Алло? – спросила она, взяв трубку. Потом, слегка нахмурившись, протянула трубку сыну: – Это мистер Денкер. Он очень взволнован. Или расстроен.
У Тодда екнуло сердце, но виду он не подал.
– Правда? – Он подошел и взял трубку. – Привет, мистер Денкер.
Дюссандер говорил хрипло и отрывисто:
– Приезжай прямо сейчас! У меня сердечный приступ. Похоже, серьезный.
– Правда? – нарочито беззаботно произнес Тодд, боясь, что не сможет скрыть охватившего его страха. – Это правда здорово, но сейчас уже поздно, и я занимаюсь…
– Я знаю, что ты не можешь говорить, – сказал Дюссандер тем же хриплым, почти лающим голосом. – Но выслушай меня. Я не могу вызвать «скорую»… по крайней мере сейчас. Сначала тут надо… прибраться. Мне нужна помощь, а значит, и тебе тоже.
– Ну, если это так срочно… – Пульс у Тодда подскочил до ста двадцати ударов в минуту, но лицо оставалось спокойным. Он предвидел, что рано или поздно все закончится именно так. По-другому и быть не могло.
– Скажи родителям, что я получил письмо, – посоветовал Дюссандер. – Очень важное. Понятно?
– Да, хорошо, – согласился Тодд.
– Посмотрим, на что ты годен.
– Конечно, – подтвердил Тодд и, заметив, что Моника, забыв о фильме, смотрит на него, широко улыбнулся. – До встречи.
Дюссандер хотел сказать что-то еще, но Тодд уже повесил трубку.
– Мне надо ненадолго съездить к мистеру Денкеру, – заявил он, обращаясь к обоим родителям, но глядя на мать. На ее лице была написана тревога. – Заехать по дороге в магазин? Нам ничего не надо?
– Мне – ершики для чистки трубки, а матери – лекарство от расточительности, – ответил отец.
– Очень смешно! – фыркнула Моника. – Тодд, а мистер Денкер…
– А что ты покупала в магазине Филдинга? – перебил ее Дик.
– Симпатичную полочку для гардеробной. Я же тебе говорила. Тодд, с мистером Денкером все в порядке? Он говорил как-то странно.
– А что, такие полочки для гардеробной действительно существуют? Я думал, они бывают только в детективах, которые пишут англичанки, чтобы убийца знал, где взять орудие преступления.
– Дик, я могу задать свой вопрос?
– Да, конечно. Но полочка для гардеробной?
– С ним все в порядке, – успокоил Тодд, застегивая молнию на кожаной куртке. – Но он очень взволнован. Пришло письмо от его племянника из Гамбурга, или Дюссельдорфа, или откуда-то в этом роде. Он не получал вестей от родных уже много лет, а теперь вот письмо, но прочитать его он не может.
– Да уж, его можно понять! – отозвался Дик. – Ступай, Тодд. Съезди и успокой старика.
– А я думала, теперь ему читает другой мальчик, – сказала Моника.
– Так и есть, – подтвердил Тодд, ненавидя мать за смутное сомнение, промелькнувшее в ее глазах. – Может, его не было дома, а может, он не смог приехать так поздно.
– Да, наверное… Ступай, конечно. И будь осторожен!
– Ладно. Так в магазин заезжать не надо?
– Нет. Как с подготовкой к экзамену? Успеваешь?
– По тригонометрии? Думаю, справлюсь. Я все равно уже почти закончил. – Это была неправда.
– Хочешь поехать на «порше»?
– Нет, лучше на велосипеде. – Тодд надеялся выиграть немного времени, чтобы собраться с мыслями и немного успокоиться. Если, конечно, получится. В его теперешнем состоянии он мог запросто врезаться в телефонную будку.
– Пристегни на колено светоотражатель, – сказала Моника, – и передай мистеру Денкеру от нас привет.
– Хорошо.
На лице матери все еще было написано сомнение, но уже не столь явное. Тодд чмокнул ее в щеку и направился в гараж, где стоял немецкий гоночный велосипед, сменивший «Швинн». В висках стучало, перед глазами все плыло, и он с трудом подавил вдруг накатившее желание вернуться домой, достать винтовку и пристрелить обоих родителей, а потом отправиться на склон возле автострады. И больше никаких волнений из-за Дюссандера. Никаких ночных кошмаров и бродя