Первый заход они сделали в душевой, на третий день его пребывания в нашем святом семействе. Насколько я понимаю, тогда дело ограничилось шлепками да щекоткой. Они всегда так: прежде чем приступить к решительным действиям, должны примериться – шакалам тоже сначала надо убедиться, что их жертва действительно слаба и едва стоит на ногах.
Энди начал отбиваться и разбил губу одной из «сестричек», здоровяку Богзу Даймонду, которого от нас вскоре куда-то перевели. Тут подоспела охрана и остановила драку, но Богз успел пообещать Энди Дюфрену неприятности. Свое обещание он сдержал.
Второй заход был сделан в прачечной. Чего только не происходило в этом тесном, заросшем пылью закутке! Охрана предпочитает закрывать на все глаза. Здесь полутемно, на полу валяются узлы с грязным бельем, пачки отбеливателя, коробочки с порошком-катализатором – безвредным, как соль, при попадании на сухие руки и опасным, как кислота, при реакции с водой. Охрана предпочитает сюда не заглядывать. Здесь нет пространства для маневра, и первое, чему учат в этом заведении, – избегать столкновения с зэками в тех местах, где некуда отступать.
В тот день обошлось без Богза, зато были четверо его дружков – знаю это от Хенли Бакуса, который с двадцать второго года поставлен в прачечной за старшего. Поначалу Энди держал их на расстоянии под угрозой ослепить – в руке у него был совок с порошком-катализатором, но, отступая, он споткнулся о железный штырь и упал. На этом его сопротивление закончилось.
Смысл выражения «групповое изнасилование» вряд ли особо изменился за столетия. Именно это четверо «сестричек» с ним и проделали. Они перегнули его через редуктор, и один из них приставил к виску отвертку, пока трое других занимались делом. После этого случаются разрывы, но это еще терпимо. Вы спрашиваете, говорю ли я об этом, исходя из личного опыта? Увы, да. Какое-то время приходится бороться с кровотечением. Если ты не хочешь, чтобы какой-то клоун поинтересовался, не начались ли у тебя месячные, лучше подложить сзади в трусы комок туалетной бумаги. Кровотечение и в самом деле чем-то напоминает месячные: продолжается два-три дня. А потом заканчивается. Никаких последствий… разве что с тобой проделали кое-что похуже. Никаких физических последствий, но изнасилование остается изнасилованием, и в какой-то момент, глядя в зеркало, ты спрашиваешь себя, кем ты стал.
Энди воевал со всей этой командой в одиночку – он привык все делать в одиночку. Видимо, он сразу осознал то, что до него осознавали другие: с «сестричками» возможны две тактики – дать бой и в конце концов сдаться или сдаться без борьбы.
Он решил дать бой. Через неделю Богз с двумя приятелями снова загнали его в угол.
– Я слышал, тебе сломали целку, – сказал ему Богз. Это передал мне Эрни, оказавшийся неподалеку.
Энди снова не дался без боя. Он сломал нос Pycтepy Макбрайду, крепышу фермеру, севшему за то, что до смерти избил свою падчерицу. Приятно, по крайней мере, сообщить, что Рустер загнулся в тюремных стенах.
Они надругались над ним, все трое. А затем Рустер и второй придурок – кажется, это был Пит Вернесс, но могу ошибиться – поставили Энди на колени. Богз Даймонд раскрыл лезвие бритвы с перламутровой ручкой и сказал:
– Сейчас я расстегну ширинку, и ты, дружище, кое-что возьмешь в рот. Отсосешь у меня, а после у Рустера. За сломанный нос надо платить.
На что Энди ответил:
– Если вы хотите кой-чего лишиться – валяйте.
По словам Эрни, Богз посмотрел на Энди как на сумасшедшего.
– Ты меня не понял, – сказал он, выделяя каждое слово, точно перед ним был пятилетний ребенок. – Вот эти восемь дюймов стали прошьют тебя от уха до уха. Я, кажется, ясно выражаюсь?
– Да, я понял тебя, а вот ты, боюсь, меня не понял. Ты, конечно, можешь проткнуть меня от уха до уха, но при этом тебе не мешало бы знать: серьезное повреждение мозга вызывает у человека непроизвольное сокращение мышц… в том числе жевательных.
На губах у Энди заиграла его улыбочка. По словам старины Эрни, он разговаривал с ними так, словно обсуждались биржевые акции. Словно он вышел погулять при параде, а не стоит на коленях в чулане на грязном полу, со спущенными штанами и стекающей по ногам кровью.
– Скажу больше, – продолжал Энди, – это рефлекторное смыкание челюстей, как я понимаю, бывает таким сильным, что приходится разжимать покойнику зубы рукоятью ножа или стамеской.
Ни тогда, в конце февраля сорок восьмого, ни потом, насколько мне известно, никто не принудил Энди к этому. Зато избили его тогда до полусмерти, и все четверо заработали шизо. Энди и Рустер Макбрайд попали туда уже после лазарета.
Сколько еще раз эта команда накрывала его? Трудно сказать. У Рустера, кажется, сразу пропала охота: сломанный нос помогает остудить любовный пыл, а Богза Даймонда летом неожиданно убрали от нас.
Это была загадочная история. Однажды в начале июня, после того как Богз не появился на утренней перекличке, его нашли в камере здорово помятым. Он не сказал, кто это сделал и как вообще к нему проникли, но мне ли не знать, что за мзду тюремщик все устроит… кроме оружия. Заработок у них сами знаете какой, а всяких там видеоглаз, общих пультов и электронных замков в те времена не было, каждая камера запиралась своим ключом. Подмазал тюремщика, и двери перед тобой открылись.
Разумеется, это стоит денег по здешним понятиям. Тюремный бизнес не отличается особым размахом. В этом заведении долларовая бумажка значит не меньше, чем двадцать на воле. По моим прикидкам, чтобы отделать Богза, кто-то выложил приличные денежки – ну, скажем, пятнадцать ключнику и по две-три монеты каждому костолому.
Я не утверждаю, что это был Энди Дюфрен, но что он имел при себе пятьсот долларов – факт, и что в той жизни он был банкиром – тоже факт, а человек его профессии лучше, чем любой из нас, понимает механизм превращения денег в реальную власть.
И еще я знаю: после той экзекуции – три сломанных ребра, кровоподтек под глазом, отбитые почки и вывихнутый тазобедренный сустав – Богз Даймонд оставил Энди в покое. И не только его – всех. Богз сделался безопасен, как летний бриз. По здешней терминологии, превратился в «слабую сестричку».
Так было покончено с Богзом Даймондом, человеком, который рано или поздно мог прикончить Энди, не прими тот ответные меры (если это был действительно он). С Богзом Даймондом было покончено, но не с «сестричками» вообще. После короткого затишья они снова стали напоминать о себе, правда, уже без прежней настырности – шакалы предпочитают легкую добычу, а им здесь было кем поживиться помимо Энди Дюфрена.
Он всегда давал отпор. Я думаю, он понимал: стоит разок уступить им без боя, и их уже не остановишь. Так что время от времени он появлялся с фингалом под глазом, а однажды ему даже сломали два пальца. В сорок девятом, ближе к зиме, его положили в лазарет с перебитой скуловой костью – вероятно, после удара монтировкой, обернутой куском фланели. Он тоже не давал спуску, так что в одиночке он был частым гостем. Но это его, кажется, не удручало так, как некоторых. Он не скучал с самим собой.
В общем, с «сестричками» он мало-помалу разобрался; в пятидесятом они от него практически отстали. К этому я еще вернусь.
Однажды утром осенью сорок восьмого Энди подошел ко мне во дворе и спросил, не достану ли я ему полдюжины шкурок.
– Это что за штуки? – поинтересовался я.
Он объяснил, что так любители камней называют ткань для полировки размером с салфетку: одна сторона гладкая, а другая грубая, вроде наждачной бумаги. Таких салфеток у него уже была целая коробка, но добыл он их без моей помощи – наверно, в прачечной притырил.
Я ответил, что заказ принят, и вскоре получил необходимое все в той же лавке, где раздобыл геологический молоток. В этот раз я взял с Энди обычный комиссионный сбор, десять процентов, и ни цента больше. Какую опасность могли представлять салфетки размером семь на семь? Одно слово – шкурки.
А еще через пять месяцев Энди попросил достать ему Риту Хэйворт. Разговор состоялся в кинозале во время сеанса. Это сейчас фильмы крутят раз в неделю, а то и два, а тогда мы смотрели один фильм в месяц. Картины были, как правило, высокоморальные, и эта – «Потерянный уик-энд» – не составила исключения. В данном случае мораль такая: пить – вредно. Мы, собственно, были уже готовы к усвоению этой нехитрой морали.
Энди пробрался ко мне и в самый разгар просмотра, чуть подавшись в мою сторону, спросил, могу ли я ему достать Риту Хэйворт. Скажу вам правду, меня даже разобрало. Всегда такой невозмутимый, спокойный, владеющий собой, а тут весь как на иголках, глаза в пол, будто он попросил у меня запас презервативов или одно из тех изящных приспособлений, что должны «скрасить ваше одиночество», как пишут в журнальной рекламе. Казалось, он вот-вот лопнет, как котел от перегретого пара.
– Достану, – сказал я. – Достану, не дергайся. Тебе какую, большую или маленькую?
В те годы Рита была моим кумиром (а еще раньше – Бетти Грэйбл). Печатали ее в двух форматах. Маленькая Рита стоила доллар. Большая Рита – метр двадцать, в полный рост – два с полтиной.
– Большую, – он избегал моего взгляда. Говорю же, в тот вечер он был прямо наэлектризован. Щеки горели, как у пацана, пытающегося пролезть на секс-шоу с помощью призывной повестки старшего брата. – Сможешь?
– Смогу, успокойся. Своя рука владыка.
В зале захлопали, засвистели: на экране показывали, как полчища клопов выползают из-под обоев, чтобы искусать лежащего в белой горячке Рэя Милларда.
– Когда?
– Через неделю. Может, раньше.
– Хорошо, – произнес он тоном, выдававшим разочарование. Уж не думал ли он, что я прячу фотоплакаты в брюках? – Сколько?
Я назвал магазинную цену. Я мог себе позволить один раз не брать с него комиссионных: хорошему покупателю можно пойти навстречу. И вообще он показал себя молодцом – следя за тем, как разворачиваются его отношения с Богзом и компанией, я не раз задавался вопросом, когда же он наконец воспользуется своим молотком, чтобы проломить кому-то голову.