– Человек на фотографии и человек, который пришел ко мне в кабинет, когда ты учился в девятом классе, – одно и то же лицо, – неожиданно произнес Эд, поворачиваясь к Тодду. – Он выдал себя за твоего деда. Теперь выясняется, что он – военный преступник.
– Да, – подтвердил Тодд. Его лицо странным образом изменилось: из него словно ушла жизнь, черты застыли в холодной маске бездушного манекена.
– Как это могло случиться? – спросил Эд. Судя по всему, он хотел, чтобы вопрос прозвучал строго и требовательно, но вышло совсем иначе: жалобно и даже с обидой: – Как это могло случиться, Тодд?
– Одно потянуло за собой другое, – ответил он и взял «винчестер». – Вот так все и вышло. Сначала одно… а потом другое. – Он снял винтовку с предохранителя и навел на Эда. – Глупо, конечно, но все получилось именно так.
– Тодд?! – Глаза Эда расширились, и он попятился. – Тодд! Ты же не станешь… пожалуйста, Тодд. Давай погово…
– Поговоришь на том свете с проклятым фрицем! – ответил Тодд и нажал на спусковой крючок.
В душной полуденной тишине прогремел выстрел. Эда отбросило к машине, и он, пытаясь устоять на ногах, уцепился за дворник, сорвав его с держателя. Эд в недоумении опустил глаза: на голубой водолазке расползалось пятно крови. Выпустив из рук дворник, он перевел взгляд на Тодда и прошептал:
– Норма…
– Как скажешь, приятель, – отозвался Тодд и выстрелил. На этот раз пуля угодила в череп: капли крови и осколки костей брызнули во все стороны.
Эд, пошатнувшись, повернулся к дверце водителя и стал заваливаться, продолжая шептать имя дочери непослушными губами. Тодд выстрелил еще раз, теперь уже целясь в поясницу, и воспитатель упал. Пару раз его ноги конвульсивно дернулись, и наконец он затих.
Не так-то просто избавиться от воспитателя! – подумал Тодд с нервным смешком. И в этот момент голову вдруг пронзило такой острой болью, что он невольно зажмурился.
Когда он открыл глаза, боли не было – такой легкости и свободы он прежде никогда не ощущал. Все было в полном порядке, и на душе царило удивительное спокойствие. Лицо снова обрело живость и вместе с ней – привлекательность.
Тодд вернулся в гараж, забрал все патроны – их оказалось больше четырех сотен – и, сложив в старый рюкзак, водрузил его на плечи. Выходя на улицу, он широко улыбался, и глаза светились тем радостным ожиданием, какое бывает у мальчишек в день рождения, на Рождество и в День независимости 4 июля. Так улыбаются мальчишки, предвкушая, как будут запускать фейерверки, прятаться в шалашах и пещерах или праздновать победу в спортивном матче, после которой ликующие болельщики вынесут их со стадиона на своих плечах. С такими улыбками светловолосые парни в касках отправляются на войну.
– Я – властелин мира! – закричал он в высокое синее небо, вскидывая руки с зажатой в них винтовкой. Повернув направо, он направился на склон у автострады к знакомому стволу упавшего дерева. Там он мог укрыться…
С ним удалось покончить лишь через пять часов, когда стало темнеть.
Осень невинностиТело[29]
Джорджу Маклеоду
О самых важных вещах рассказывать труднее всего. Как-то неловко, потому что слова их принижают. То, что кажется значительным, пока оно у тебя в мыслях, словно уменьшается, если облечь в слова, усыхает до размеров банальности. Хотя дело не только в этом. Самое дорогое всегда держишь в сердце, прячешь, маскируешь, как пометки на карте с кладом, чтоб не нашли недруги; а бывает, захочешь с кем-нибудь поделиться сокровенным – и человек удивляется; ему непонятно, о чем таком важном речь и почему ты чуть не плачешь. Вот что хуже всего – если секрет остается секретом не потому, что не хочешь рассказать, а потому что знаешь: никто тебя не поймет.
Когда я впервые увидел человеческий труп, мне было двенадцать лет, шел тринадцатый. Случилось это в 1960-м, давным-давно… впрочем, порой кажется, что совсем недавно. По ночам я иногда просыпаюсь: мне снятся его открытые глаза, засыпанные белыми градинами.
У нас, мальчишек, имелся свой домик на большом вязе, осенявшем ничейный участок в Касл-Роке. Теперь вяза больше нет, зато есть транспортная компания. Прогресс. Был этот домик чем-то вроде клуба, хоть и без названия. Пять-шесть постоянных посетителей, и еще кое-кто забегал время от времени. Мы звали других ребят, когда играли в карты или просто хотелось увидеть новые лица. Играли обычно в блэк-джек, по грошовым ставкам. Но если выпадало подряд пять картинок, выигрыш удваивался… и утраивался, если выпадало шесть, хотя только у Тедди хватало сумасшествия на это ставить.
Стены домика собрали из досок, утащенных со свалки на задах фирмы «Макей – древесина и строительные материалы» на Карбайн-роуд. Не доски, а ужас – сплошные занозы и дырки от сучков, которые мы затыкали туалетной бумагой. Крышу сделали из куска гофрированной жести. Его мы тоже стащили со свалки, причем то и дело озирались: про собаку тамошнего сторожа говорили, что это страшный зверь, чуть не людоед. Тогда же мы добыли и сетчатую дверь. Ну очень ржавую; в любое время дня казалось, что на улице сумерки. В домике можно было покурить, посмотреть картинки с голыми девушками. Еще у нас имелось с полдюжины облезлых пепельниц с надписью «Кэмел», множество журнальных вырезок на грубо оструганных стенах и два-три десятка карточных колод – обтрепанных, с загнувшимися краями. Тедди взял их у своего дяди, владельца местного магазинчика канцелярских товаров. Дядя поинтересовался, в какие мы играем игры, Тедди сказал, что мы устраиваем турниры по криббиджу, и дяде это понравилось. Еще был набор покерных фишек и стопка старых детективных журналов – на случай, если совсем нечем заняться. А под полом мы устроили тайничок для нашего добра, а то вдруг чей-нибудь папаша захочет показать, как здорово он ладит с детьми, и заявится к нам.
Во время дождя в домике было словно в железном барабане… правда, в то лето дожди не шли. Самое сухое лето с 1907 года – так писали в газетах, – а к той пятнице, перед Днем труда и началом нового учебного года, даже золотарник в полях и канавах за проселками увял и подсох. В садах и огородах ни черта не росло, в кладовках – хоть шаром покати. Нечего туда было ставить, кроме разве что вина из одуванчиков.
Утром той пятницы мы с Тедди и Крисом сидели в домике, стращали друг друга тем, что скоро в школу, играли в карты, травили древние анекдоты про коммивояжеров и французов. Как узнать, что у вас на заднем дворе побывал француз: мусорные контейнеры пустые, а собака – беременная. Тедди пытался обидеться за французов, но сам же он и притащил откуда-то эту шутку, только вместо француза говорил «поляк».
Вяз давал хорошую тень, и все равно пришлось снять рубашки, чтобы не намокли от пота. Играли в карты – в такую жару на другие занятия просто сил не осталось. До середины августа еще было с кем погонять мяч, а теперь мало кто хотел. Слишком жарко.
Я набирал пики. Начал с тринадцати, до двадцати одного не хватало восьми. На том и кончилось. Крис повысил ставку. Я взял последнюю карту – ничего путного.
– Двадцать девять. – У Криса оказались бубны.
– Двадцать два. – Тедди явно расстроился.
– Да ну, к черту! – Я бросил карты лицом вниз.
– Горди продул, старина Горди продул и вылетел, – загудел Тедди Дюшамп, а потом выдал свой фирменный смешок: – И-и-и! И-и-и! – словно ржавым гвоздем по железке.
Тедди, конечно, был со странностями. Ему, как и всем нам, шел тринадцатый; в очках с толстыми стеклами и слуховом аппарате он походил на старичка. Незнакомые ребята на улице то и дело просили у Тедди прикурить, а у него вовсе не папиросы были в нагрудном кармане, а батарейка от аппарата.
Но даже в очках и с аппаратом розового цвета за ухом Тедди и видел плохо, и часто не понимал собеседника. В бейсболе его всегда ставили центральным во внешнем поле (а Криса и Билли Грира – в левом и правом). Просто надеялись, что туда никто не добьет. Тедди вечно так клянчил, чтобы его взяли… И всякий раз его выбивали, а однажды он вообще сам себя вырубил – влетел с размаху в забор недалеко от нашего домика. Лежит такой на спине, глаза закатились – и так минут пять, я уже испугался. Потом встал – из носу кровища, на лбу здоровенная сиреневая шишка – и пошел доказывать, что мяч был вне игры.
Видел он плохо от рождения, а вот со слухом дело обстояло иначе. В те времена, когда считалось круто стричься так, чтобы только уши торчали, Тедди первый в Касл-Роке обзавелся битловской прической – хотя о «Битлах» у нас еще и знать не знали. Наш друг прятал уши, потому что они напоминали бесформенные восковые лепешки.
Однажды, когда Тедди было восемь, его отец обозлился на него за разбитую тарелку. Мать ушла на работу – она трудилась на обувной фабрике в городке Париже. И обо всем узнала уже после.
Папаша подволок Тедди к дровяной плите, прижал головой к горелке и подержал секунд десять. Затем поднял за волосы и прижал другой стороной. Потом позвонил в больницу штата и вызвал сыну «скорую». Положил трубку, достал из чулана мелкокалиберку и сел смотреть телевизор, держа ее на коленях. Соседка, миссис Берроуз, слышала крики Тедди и зашла узнать, не случилось ли чего, а папаша нацелил на нее оружие. Миссис Берроуз вылетела из дома со скоростью, чуть превышающей скорость света, заперлась у себя и вызвала полицию. Когда приехала «скорая», мистер Дюшамп впустил санитаров, и, пока они грузили Тедди в дряхлый «бьюик», нес караул на заднем крыльце. Санитарам он объяснил: хотя засранцы-штабные и объявили, что дорога чистая, кругом полно вражеских снайперов. Один санитар спросил, сможет ли мистер Дюшамп продержаться до прибытия помощи, а тот в ответ заговорщицки улыбнулся, и они друг другу отсалютовали. «Скорая» уехала, а через несколько минут явилась полиция и освободила Нормана Дюшампа от несения караула.