Примерно год назад Криса на две недели отстранили от занятий. Тогда пропали деньги за школьные завтраки, которые он собирал как дежурный по классу, и, поскольку он был из этого отребья – Чемберсов, – его и обвинили, хотя Крис всегда божился, что деньги украл не он. В тот раз Крису пришлось по милости Чемберса-старшего ночевать в больнице: узнав, что сына отстранили от занятий, он сломал ему нос и правую руку. Да, семья у Криса и вправду была неблагополучная, и все думали, что он кончит плохо, да и сам он так считал. Его братья успешно оправдали ожидания соседей. Дейв, старший, в семнадцать удрал из дому, поступил в военный флот и в конце концов отхватил приличный срок за нападение и изнасилование. Другой старший брат, Ричард (у него все время смешно дергалось правое веко, за что он и получил прозвище «Глаз»), в десятом классе бросил школу и болтался повсюду с Чарли, Билли Тессио и их дружками-хулиганами.
– Думаю, сойдет, – сказал я Крису. – А что насчет Джона и Марти?
Джон и Марти тоже были из нашей всегдашней компании.
– Да их еще нет. Приедут не раньше понедельника.
– Эх, жалко.
– Так мы решили? – Верну не сиделось спокойно.
– Видимо, да, – сказал Крис. – Еще поиграть никто не хочет?
Никто не хотел. Все слишком разволновались. Мы спустились с дерева, перелезли через забор и немного погоняли старый, заклеенный изолентой мяч – правда, без всякого интереса. Ни о чем, кроме сбитого поездом паренька, мы и думать не могли – вот мы его найдем, увидим то, что от него осталось. Около десяти все разошлись по домам – врать родителям.
Я пришел домой без четверти одиннадцать, потому что заглянул в магазинчик всякой всячины – посмотреть, не появился ли новый детектив Джона Макдональда. Я через день проверял. У меня было двадцать пять центов, но новых книг не продавали, а старые я уже несколько раз перечитал.
Когда я пришел, машины на месте не оказалось. Я вспомнил, что мама уехала с подругами в Бостон на концерт. Большая любительница. А почему бы не поехать? Единственный любимый ребенок у нее погиб, и нужно как-то развеяться. Жестоко звучит? Думаю, будь вы на моем месте, поняли бы мои чувства.
Папа топтался в саду, поливал из шланга «дождиком» загубленные растения. Что дело безнадежно, было понятно не только по его унылому виду, но и по самому саду. Земля высохла, все погибло, кроме кукурузы, на которой и так вырастал в лучшем случае один нормальный початок. Папа говорил, что не умеет правильно поливать: лучше самой природы, мол, никто не справится. Одну грядку он безбожно заливал, и растения там гнили, а соседнюю пропускал, и все там засыхало. Золотой середины не получалось. Впрочем, на эту тему папа тоже перестал говорить. В апреле он потерял сына, в августе – сад, и если не хотел обсуждать свои потери – его дело. Меня лишь угнетало, что он вообще обо всем перестал разговаривать.
– Привет, пап, хочешь леденец? – Я протянул ему конфету из купленных в магазинчике.
– Привет, Гордон. Нет, спасибо.
Он продолжал поливать безнадежно растрескавшуюся землю.
– Ничего, если я переночую с ребятами в палатке на лугу у Верна Тессио?
– С какими ребятами?
– Верн, Тедди Дюшамп. Может, Крис.
Я приготовился выслушивать, что Крис – плохая компания, паршивая овца, вор и потенциальный малолетний преступник, но отец вздохнул и сказал:
– Ладно.
– Здорово! Спасибо!
Я направился к дому – посмотреть, что там по ящику, и услышал:
– Ты только с ними хочешь общаться, да, Гордон?
Я оглянулся, готовясь к долгому спору, однако отец в то утро был не в настроении спорить. Даже плечи опустил. И лицо его, повернутое не ко мне, а к грядке, скривилось. А глаза подозрительно блестели, словно в них стояли слезы.
– Пап, да они хорошие.
– Конечно. Вор и два придурка. Отличная компания для моего сына.
– Верн вовсе не придурок, – возразил я. Про Тедди говорить не стоило.
– Двенадцать лет – и все сидит в пятом классе. Когда он у нас ночевал, и утром принесли газету, он анекдоты чуть не по слогам читал.
Тут я разозлился, потому что отец был несправедлив. Он судил Верна, как и всех моих друзей, только по тому, что видел сам, когда они приходили к нам. И меня бесило, когда он называл Криса вором. Он ведь его совсем не знал! Но я не стал ничего говорить, а то еще разозлится и никуда меня не пустит. Да он и не злился по-настоящему, как порой бывало за ужином, – разойдется так, что всем аппетит отобьет. Сейчас он был печальный и какой-то потрепанный. Шестьдесят три года, по возрасту годился мне в дедушки.
Маме шел пятьдесят шестой – тоже не молоденькая. Когда они поженились, хотели сразу завести детей, но у мамы случился выкидыш. Потом еще два, и врачи сказали, что она неспособна выносить ребенка. Я все это выслушивал в подробностях всякий раз, когда меня отчитывали за какую-нибудь провинность. Внушали, что я подарок от Господа и сам не понимаю своего счастья: ведь мать родила меня в сорок два, уже седеть начинала. А я не ценю такого везенья, не ценю, сколько ей пришлось выстрадать, скольким пожертвовать, и так далее.
Прошло пять лет после вынесенного врачами приговора, и мама забеременела Дэннисом. Она его проносила восемь месяцев, а потом он из нее выскочил и притом весил ни много ни мало восемь фунтов. Отец любил повторять, что, проноси она его до срока, было бы все пятнадцать. Доктор сказал: «Да уж, иногда природа с нами шутит, но больше у вас детей не будет. Благодарите Бога и радуйтесь подарку». А через десять лет она забеременела мной. И не только доносила до срока, а пришлось еще и щипцами меня вытаскивать. Ничего себе семейка, да? Не слишком мне повезло – родиться, когда мама и папа уже пьют витамины для пожилых, а из пеленок вылезти, когда единственный брат играет в бейсбол в сборной старшеклассников.
Моим родителям хватило бы и одного подарка от Господа. Не скажу, что со мной плохо обращались, меня никогда, например, не били, но все же мое появление стало ну очень большой неожиданностью, а люди за сорок не так любят сюрпризы, как двадцатилетние. После моего рождения мама решила сделать операцию, которую ее приятельницы именовали «перевязкой». Видимо, хотела на все сто обезопаситься от дальнейших Господних подарочков. Уже в колледже я понял: мне повезло, что не родился умственно отсталым… хотя отец, наверное, во мне сомневался, глядя, как мой друг Верн разбирает подписи в детском комиксе.
Насчет невидимки. Я кое-что о себе понял, делая в старших классах доклад по книжке «Человек-невидимка». Когда мисс Харди давала мне задание, я думал, что речь идет о научной фантастике – истории про парня в бинтах и очках, – в кино его сыграл Клод Рейнс. Когда выяснилось, что это другая книга, я попытался от нее отделаться, но у мисс Харди хватка была – не вырвешься. Потом-то я даже остался доволен. Книга оказалась про одного негра, которого люди замечали, только когда он что-то напортачит. А так в упор не видели. Он к кому-нибудь обращался – ему не отвечали. Он был словно черный призрак. В общем, когда я вникнул в суть, книгу эту проглотил, как глотал повести Джона Макдональда, потому что автор – Ральф Эллисон – писал прямо-таки про меня. За столом у нас только и разговоров было: «Много ты голов забил, Дэнни?», или «А кто тебя пригласил на белый танец, Дэнни?», или «Дэнни, давай всерьез поговорим насчет той машины, которую мы смотрели». Я просил: «Передайте мне масло», а отец отвечал: «Дэнни, а действительно ли армия – то, что тебе нужно?» Я повторял: «Ну дайте же масло!», а мама спрашивала брата, купить ли ему рубашек на распродаже, и мне приходилось брать масло самому. Однажды, в девять лет, я ради эксперимента попросил: «Дайте уже эти долбаные картохи!» – а мама сказала: «Дэнни, тетя Грейс звонила, спрашивала про тебя и Гордона».
В тот вечер, когда у Дэнниса, окончившего школу с отличием, был выпускной, я сказался больным и не пошел. Упросил Ройса, старшего брата Стиви Дарабонта, купить мне бутылку крепленого, выпил половину и среди ночи облевался прямо в постели.
Когда в семье такая атмосфера, старшего брата полагается или ненавидеть, или обожать – именно так гласит наука психология, которую преподают в колледже. Ерунда, правда? Насколько помню, я не испытывал к Дэннису таких чувств. Мы редко спорили и никогда не дрались. Это было бы просто смешно. Из-за чего такого четырнадцатилетний парень может отлупить своего четырехлетнего братика? К тому же наши предки слишком перед ним благоговели, чтобы обременять заботой обо мне, и потому Дэннис никогда на меня не раздражался, как раздражаются многие ребята на своих младших братьев или сестер. Он меня куда-то брал, если сам хотел, и то были мои лучшие воспоминания.
– Эй, Лашанс, это что еще за хрен?
– Мой братишка, а ты следи за языком, Дэвис, а то он тебе накостыляет. Горди у нас крутой парень.
Они обступают меня – огромные, высоченные, – на какой-то миг заинтересовавшись. Такие большие, взрослые…
– Здорово, малый! Этот ушлепок и вправду твой старший брат?
Я застенчиво киваю.
– Он тот еще говнюк, верно?
Я опять киваю, и все, включая брата, гогочут.
Потом Дэннис два раза энергично хлопает в ладоши и говорит:
– Так, мы будем тренироваться – или стоять болтать, словно девочки-подружки?
Все бегут по местам, начинают разминку с мячом.
– Горди, иди посиди на скамейке и веди себя тихо. Не мешай никому.
И я сажусь на скамейку. Веду себя тихо. В небе плывут дивные летние облака, а я под ними такой крошечный… Смотрю, как мой брат подает. И никому не мешаю.
Такое, однако, случалось нечасто.
Порой Дэннис читал мне на ночь сказки, и они мне нравились больше, чем мамины. Мамины были про Пряничного человечка и трех поросят, тоже нормально, а Дэннис предпочитал истории про Синюю Бороду и Джека-потрошителя. Еще он придумал другую концовку для сказки про трех козликов и тролля, и у него победителем оставался тролль. И, как я говорил, он научил меня играть в криббидж и профессионально тасовать карты. Не так уж много, но – черт побери! – в этом мире нужно радоваться тому, что имеешь.