– Черт!
Он оглядывает комнату, которая раньше принадлежала Джонни. (Чего ради я ей сказал, что он в армии?) Фанерные стены такие тонкие, что слышно по ночам отца с Вирджинией. У пола хитрый перекос, и дверь, стоит войти, тут же тихонько за тобой закрывается. На дальней стене – постер из фильма «Беспечный ездок»: двое байкеров путешествуют в поисках Америки и нигде ее не находят. Пока тут был Джонни, комната казалась более уютной. Почему – Чико не знает, но знает другое. Иногда по ночам комната его пугает. Порой ему кажется, что дверь чулана сейчас распахнется, а за ней – Джонни. Обгорелый, скорчившийся, искусственные желтые зубы повыпадали из растаявшего воска, и шепчет: Проваливай из моей комнаты, Чико. А наложишь лапу на мой «додж» – убью на хрен! Понял?
Понял, братец, думает Чико.
Он замирает, глядя на мятые простыни, запятнанные девичьей кровью, а потом резко набрасывает сверху покрывало. Вот так. И все. Как тебе это, Вирджиния? Взбесишься?
Чико обувается в черные сапоги, находит свитер.
Он причесывается, стоя перед зеркалом, и тут входит Джейн. Выглядит шикарно. Чуть выпуклый животик спрятан под джемпером. Она оглядывает кровать, кое-где разглаживает – и постель уже заправлена, а не просто прикрыта.
– Хорошо, – одобряет Чико.
Самодовольно усмехнувшись, девушка закладывает за ушко прядь волос. Вызывающе-кокетливый жест.
– Пошли, – говорит он.
Они проходят через коридор и гостиную. Перед фотографией на телевизоре – сделано в студии, отретушировано – Джейн останавливается. На фото – отец, Вирджиния, Джонни-старшеклассник, подросток Чико и малыш Билли. Джонни держит Билли на руках. Все напряженно, неестественно улыбаются. Все, кроме Вирджинии, у которой лицо, как всегда, непроницаемое. Снято, вспоминает Чико, через месяц после того, как отец женился на этой стерве.
– Твои родители?
– Отец. И мачеха, Вирджиния. Пойдем.
– Она и сейчас такая хорошенькая? – Джейн берет свое пальто, протягивает Чико его ветровку.
– Мой старикан думает, да, – говорит Чико.
Они заходят в гараж, в холод и сырость – через щели в стенах дует ветер. Здесь целая куча лысых покрышек, старый велик Джонни, который достался потом Чико и который Чико быстро угробил; стопки детективных журналов, стеклянные бутылки из-под пепси, вымазанный маслом мотор, оранжевый ящик с дешевыми книгами, картинка – конь на пыльной зеленой траве – из тех, что раскрашивают по номерам.
Чико выводит девушку на улицу. Дождь стучит с досадным упорством. Старенький седан Чико уныло стоит в большой луже у дороги. «Додж» старшего брата – даже без покрышек, даже с куском красного пластика вместо ветрового стекла – выглядит лучше. У Чико – «бьюик». Тусклый, в пятнах ржавчины. Переднее сиденье накрыто коричневым армейским одеялом. К солнцезащитному козырьку с пассажирской стороны прицеплена большая пуговица с надписью «ХОЧУ КАЖДЫЙ ДЕНЬ». На заднем сиденье валяется пыльный стартер. Нужно его почистить, думает Чико, – когда перестанет лить, и вставить в «додж». Или не нужно.
В «бьюике» пахнет плесенью, и его собственный стартер долго хрипит, прежде чем машина заводится.
– Аккумулятор? – спрашивает Джейн.
– Все из-за чертова дождя.
Чико задом выезжает на дорогу, включает дворники и бросает взгляд на дом. Он неприятного сине-зеленого цвета. Гараж, покрытый отслоившимися кусками рубероида, пьяно отваливается от него под каким-то немыслимым углом.
Захрипел приемник, и Чико его выключил – заболела голова.
Они проезжают Грейндж-холл, пожарную часть и магазин Брауни, возле которого стоит «ти-берд» Сэлли Моррисон. Чико, прежде чем свернуть на старую льюистонскую дорогу, приветственно машет рукой.
– Кто это?
– Сэлли Моррисон.
– Миленькая. – Сказано подчеркнуто безразлично.
Чико нащупал сигареты.
– Два раза побывала замужем. Теперь пустилась во все тяжкие – ну, если верить хотя бы половине того, что болтают в этом вонючем городке.
– На вид совсем молодая.
– Она и есть молодая.
– А ты с ней…
Чико, улыбаясь, гладит ее ногу.
– Нет. Мой брат – возможно, но не я. Хотя она молодец. Получает алименты, ездит на хорошей машине, и плевать ей, что про нее говорят.
Ехать приходится долго. С правой стороны – река Андроскоггин, сине-серая, угрюмая. Лед уже растаял. Джейн становится молчаливой и задумчивой. Тишина, только дворники шуршат по стеклу. В низинах подстерегает стелющийся туман – он дожидается вечера, чтобы выбраться из ям и завладеть дорогой.
В Оберне Чико срезает путь по Майнот-авеню. Переулки пустынны, дома кажутся заброшенными. Маленький мальчик в желтом дождевике одиноко бредет по дорожке, заботливо наступая в каждую лужу на пути.
– Шагай-шагай, приятель, – тихонько бормочет Чико.
– Что?
– Ничего, детка. Поспи еще.
Она недоверчиво смеется.
Чико сворачивает на Кестон-стрит, подъезжает к одному из домов. Останавливается, но мотор не глушит.
– Зайди, я тебя печеньем угощу, – говорит Джейн.
Он качает головой.
– Мне нужно обратно.
– Знаю. – Она обнимает его, целует. – Спасибо за самые прекрасные ощущения в моей жизни.
Чико вдруг улыбается, даже сияет. Почти волшебное преображение.
– До понедельника, Джейни-Джейн. Мы ведь друзья?
– Сам знаешь. – Она опять его целует, но, когда Чико пытается нащупать ее грудь, отстраняется. – Не нужно. Отец увидит.
Чико убирает руку, и от его улыбки мало что остается. Девушка выскакивает из машины, бежит под дождем к задней двери дома. Один миг – и ее нет. Чико закуривает и отъезжает. Мотор глохнет, но после продолжительного чихания стартера все же заводится. Впереди – долгая обратная дорога.
У дома Чико видит отцовский фургончик. Он ставит машину рядом, глушит мотор и некоторое время слушает дождь. Все равно что сидеть внутри железного барабана.
Дома Билли смотрит передачу про ковбоев. Увидев брата, вскакивает и кричит:
– Эдди, Эдди, послушай, знаешь, что дядя Пит сказал? Он с другими парнями на войне утопили фрицевскую подлодку! А ты в следующую субботу возьмешь меня в кино?
– Не знаю, – ухмыляется Чико. – Если будешь всю неделю перед ужином целовать мне ботинки. – Он тянет брата за волосы.
Билли вскрикивает, хохочет и лупит его по ноге.
– А ну, прекратите! – В комнату входит Сэм Мэй. – Прекратите оба. Вы же знаете: мама не любит, когда вы шумите.
Сэм уже снял галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В руках у него тарелка с хот-догами, политыми горчицей.
– Эдди, где ты был?
– У Джейн.
В ванной шумит вода. Вирджиния.
Интересно, думает Чико, не оставила ли Джейн чего-нибудь в ванной – волоска в раковине, помады или заколки.
– Нужно было тебе поехать с нами к дяде Питу и тете Энн, – заявляет отец, в три приема съедая сосиску. – Уже как чужой стал. Нехорошо. Ты тут живешь, мы тебя кормим…
– Закормили прямо, – бормочет Чико.
Сэм смотрит сначала обиженно, потом сердито. Зубы у него желтые от горчицы.
– Ну-ка, не дерзи. Не дерзи, черт побери! Не дорос еще, сопляк.
Чико пожимает плечами, отрезает кусочек хлеба от лежащей перед отцом буханки, намазывает кетчупом.
– Через три месяца меня здесь не будет.
– Это как понимать?
– Починю машину Джонни и двину в Калифорнию, работу искать.
– Ах да, конечно.
Сэм – здоровенный увалень, но Чико кажется, отец как-то уменьшился после женитьбы на Вирджинии и еще уменьшился после смерти Джонни. Ему вдруг вспомнились его слова: Мой брат – возможно, но не я, и опять привязалась песня: «Играй на диджериду, играй, пока не помру».
– На этой машине до Касл-Рока не доедешь, не то что до Калифорнии.
– А вот выкуси.
Секунду Сэм просто смотрит на сына, потом швыряет в него хот-дог. Тот ударяется о грудь Чико, горчица разбрызгивается на его свитер, попадает на стул.
– Посмей мне еще так разговаривать, – я тебе нос разобью, наглец эдакий!
Чико подбирает сосиску, рассматривает. Дешевая, ядовитого цвета. Что ж, веселиться так веселиться. Чико бросает ее в отца. Лицо у того становится кирпичного цвета, на лбу вздуваются жилы. Вставая, он опрокидывает столик. В дверях появляется Билли; он держит тарелку с хот-догами и фасолью, и с нее течет на пол соус. Глаза у него расширились, губы дрожат. А по телевизору Карл Стормер и его «Ковбои» исполняют «Длинную черную вуаль».
– Вот так растишь их, растишь, а они потом на тебя плюют, – хрипло говорит Сэм. – Охо-хо. – Он нащупывает стул, не глядя садится и хватается за недоеденный хот-дог. Держит его в руке, точно член. Невероятно – начинает есть… И Чико замечает, что отец – плачет. – Плюют они на тебя, вот так.
– Ну, за каким чертом ты на ней женился? – вырывается у Чико, и он выплескивает остальное: – Если бы ты не женился, Джонни был бы жив.
– Не твое собачье дело! – сквозь слезы рычит Сэм. – Это мое дело!
– Да? – кричит сын. – Вот только мне вместе с ней жить приходится! И мне, и Билли! Смотреть, как она из тебя душу вынимает. А ты даже не знаешь…
– Чего? – тихо и угрожающе спрашивает отец. Остаток хот-дога у него в кулаке похож на окровавленный обломок кости. – Чего я не знаю?
– Не знаешь, что дерьмо, а что шоколад, – в ужасе выкручивается Чико: едва не проговорился!
– Прекрати немедленно! – требует отец. – Или я тебя отлуплю, Чико.
Так он его называет только когда очень зол.
Чико замечает на другом конце комнаты Вирджинию. Она тщательно поправляет юбку и спокойно смотрит на него большими карими глазами. Они у нее хороши; все прочее – не такое красивое и подвержено старению, а за счет глаз она еще много лет продержится. Так думает Чико и чувствует, как возвращается ненависть. «Мы шкуру его продубили, Вилли, и ею сарай мы покрыли».
– Она тебя подкаблучником сделала, а у тебя кишка тонка что-то изменить!
Билли уже не в силах выносить эти вопли. Он кричит от ужаса, роняет тарелку, закрывает руками лицо. Соус забрызгивает его воскресные ботинки, течет на ковер.