Удар в плечо.
– …а пока нас вообще не должны видеть…
Удар в скулу.
Тут мы едва не сцепились всерьез, но Крис и Верн («Ты, поганец!») растащили нас в стороны. Наверху гремел поезд, свистя парами и тяжело стуча колесами. По насыпи скатилось несколько кусков шлака. Спор был закончен… по крайней мере до тех пор, пока мы опять не сможем друг друга слышать.
Состав оказался короткий, и, когда он отгремел, Тедди заявил:
– Я его убью! Или хоть морду расквашу.
Он вырывался, однако Крис держал крепко.
– Спокойно, Тедди. – Крис повторял это до тех пор, пока Тедди не перестал дергаться. Очки у него покосились, на груди болтался провод от слухового аппарата.
Когда он окончательно угомонился, Крис повернулся ко мне:
– Какого черта вы подрались, Гордон?
– Он хотел увернуться от поезда. Машинист бы его увидел и сообщил бы копам. За нами бы приехали.
– Ну да, больше им делать нечего. – Тедди уже не злился. Буря прошла.
– Горди хотел как лучше, – заметил Верн. – Давайте, миритесь.
– Мир, парни, – поддержал его Крис.
– Ну, ладно. – Я протянул руку. – Мир, Тедди?
– Я бы увернулся. Ты согласен, Горди?
– Да, – сказал я, хотя внутри у меня похолодело. – Согласен.
– То-то. Тогда – мир.
– Пожмите руки! – велел Крис, отпуская Тедди.
Тедди шлепнул меня по протянутой ладони – достаточно больно – и тоже протянул руку. И я шлепнул.
– Нежный котеночек Лашанс, – сказал он.
– Мяу! – ответил я.
– Ну все, ребята, – вмешался Верн. – Нужно идти.
– Так веди же нас! – торжественно произнес Крис, и Верн на него замахнулся.
Примерно в половине второго мы подошли к свалке. По команде Верна «Десант, за мной!» большими прыжками спустились в низинку и перепрыгнули через струйку мутной воды, вытекавшей из дренажной трубы.
За низинкой начиналась собственно свалка. Ее огораживал шестифутовый забор, и через каждые десять шагов висели облезлые таблички, гласившие:
Мы вскарабкались на забор и спрыгнули с другой стороны. Тедди и Верн сразу двинули к колонке – древней, из тех, где качать воду нужно рычагом. Рядом стояла жестяная банка с водой для запуска насоса, и страшным грехом считалось не наполнить банку для следующего посетителя. Торчащий сбоку водокачки рычаг делал ее похожей на однокрылую птицу, что пытается взлететь. Когда-то он был зеленый, но краска почти вся стерлась: тысячи рук нажимали на него с сорокового года.
Свалка – одно из самых ярких воспоминаний о Касл-Роке. Она всегда ассоциируется у меня с полотнами сюрреалистов – циферблаты часов, стекающие с деревьев, или викторианская гостиная, стоящая посреди пустыни, или камин, рожающий паровой двигатель. Все, что было на свалке Касл-Рока, казалось моему детскому взору не от мира сего.
Мы вошли с задней стороны. А когда заходишь спереди, сразу попадаешь на грунтовую дорогу; она проходит через ворота, расширяется, образуя полукруг, похожий на посадочную полосу, – так хорошо его разровняли бульдозером. А дальше яма, а потом – колонка. Тедди и Верн уже стояли рядом с ней и препирались, кому заливать воду в насос. Яма была футов восемьдесят глубиной и наполнена разным американским барахлом – изношенным, устаревшим или сломанным.
Там столько всего валялось, что глазам делалось больно смотреть… а может, мозгу – не знаешь, на чем остановить взгляд. А потом взгляд сам выхватывал что-нибудь совершенно непредсказуемое, типа стекающего циферблата. Вот пьяно раскорячившаяся медная койка. Вот кукла, с удивлением смотрящая, как из ее лона вываливается набивка. Опрокинутый «студебеккер» со сверкающим носом-«пулей», похожим на ракету из древнего комикса. Здоровенная бутыль – такие используют в казенных учреждениях для воды – сверкает на солнце, словно огромный сапфир.
И жизнь, кстати, кипела здесь вовсю, хотя и не такая, как в красивых фильмах о природе или как в зоопарках, где разрешают погладить симпатичных зверушек. Толстые крысы, лоснящиеся сурки, разжиревшие на остатках гамбургеров и полусгнивших овощах, многие сотни чаек, а среди них порой здоровенная ворона топчется с задумчивым видом – ни дать ни взять погруженный в молитву священник…
Забегáли сюда перекусить и городские бродячие собаки, когда им не удавалось найти еду в мусорных баках или поймать какую-никакую добычу. То были несчастные убогие доходяги, они все время злобно скалились и грызлись из-за куска полутухлой колбасы или горстки высохших на жаре куриных потрохов.
Собаки, однако, никогда не трогали Майло Пресмана – сторожа свалки, потому что за ним всегда таскался Киллер. До тех пор как взбесился Куджо, пес Кэмбера – двадцать лет спустя, – Киллер был в Касл-Роке самой страшной собакой, и его вообще мало кто видел. На сорок миль вокруг не нашлось бы пса зловреднее (так, по крайней мере, говорили), а уж безобразный он был до жути. О его свирепости ходили легенды. Кто-то считал, что он метис немецкой овчарки, другие – что боксера, а один парень из Касл-Рока с забавным именем Гарри Горр утверждал, будто Киллер – доберман-пинчер, которому подрезали голосовые связки, – так, мол, он всегда нападает бесшумно. А еще говорили: Киллер – злобнейший ирландский волкодав, и Майло добавляет ему в корм куриную кровь. И еще: Майло выводит его из конуры не иначе как надев ему на башку специальный капюшон – вроде тех, что надевают на охотничьих птиц. А вот самая ходовая история: Майло натаскал Киллера хватать людей за определенные части тела. Какой-нибудь неудачливый парнишка, незаконно проникший на свалку за тамошними запретными сокровищами, может услышать вопли Майло: «Киллер, взять! Рука!» – и Киллер схватит за руку и будет держать, круша зубищами плоть и кость, пока хозяин не прикажет ему отпустить. Говорили, Киллер может вцепиться в ухо, в глаз, в ступню… А уж если кто полезет по второму разу и Майло его опять застукает, тот услышит страшное: «Киллер, взять! Стручок!» – и всю оставшуюся жизнь будет разговаривать тоненьким голоском.
Самого Майло видели часто – и не так сильно боялись. Простой недалекий работяга, он подрабатывал тем, что выискивал на свалке и чинил сломанные вещи, а потом продавал в городке.
Сегодня ни Майло, ни Киллера видно не было.
Мы с Крисом смотрели, как Верн заливает в насос воду, а Тедди лихорадочно работает рычагом. Наконец его усилия были вознаграждены тонкой струйкой чистой воды. В следующий же миг оба сунули головы под желобок, причем Тедди продолжал качать с бешеной скоростью.
– Он – чокнутый, – тихо сказал я.
– Точно, – деловито подтвердил Крис. – Ему еще столько же лет не прожить, с таким-то папашей – прикладывает его ушами к плите. Все от этого. Лезет под грузовики. И не видит ни черта, что в очках, что без.
– Помнишь, как он тогда, на дереве?
– Ага.
Год назад Крис и Тедди решили залезть на здоровенную сосну за нашим домом. До вершины было уже чуть-чуть, и Крис не хотел лезть дальше – ветки стали ломаться. Тедди – взгляд у него сделался безумно-упрямый – сказал, что какого черта, у него все равно руки в смоле и он будет подниматься, пока не дотронется до верхушки. Крис, хоть и старался, не мог его урезонить. Тедди полез дальше и долез – он ведь был совсем щуплый и легкий. Он стоял на ветке, вцепившись в верхушку липкими от смолы руками и вопил: «Я – царь мира!» – и прочую чушь. А затем ветка под ним с тошнотворным треском сломалась, и он рухнул.
Дальше случилось такое, что и не хочешь, а уверуешь в Бога. Крис успел протянуть руку и схватить наугад – и ему попались волосы Тедди. Запястье у Криса потом распухло, и рука почти две недели не действовала, зато он удержал вопящего друга, пока тот не нащупал ногами ветку попрочнее и не встал. А не попади рука Криса куда надо, Тедди пролетел бы, стукаясь о ветки, все сто двадцать футов – до самой земли. Крис спустился совершенно серый, и его мутило от пережитого испуга. Зато Тедди рвался ему надавать – какого, мол, черта было хватать его за волосы. И они подрались бы, не будь я рядом.
– Мне это до сих пор снится, – сказал Крис. Взгляд у него стал какой-то беспомощный. – Только во сне я его всегда упускаю: в руке у меня клок волос, а Тедди летит вниз и орет. Жуть, правда?
– Жуть, – согласился я.
С чувством полного взаимопонимания мы посмотрели друг другу в глаза. Потом посмотрели на Тедди и Верна, которые брызгались, хохотали и обзывались.
– Все же ты его не упустил, – заметил я. – Крис Чемберс не промахивается, да?
– Даже если сиденье опущено, – сказал он. Подмигнул, сложил большой и указательный пальцы в колечко и послал в него точный плевок – как белую горошинку.
– Чемберс, разрази меня гром!
– Катись кувырком!
И мы засмеялись.
Верн закричал:
– Идите уже пить, а то вода сейчас обратно потечет!
– Наперегонки? – спросил Крис.
– В такую жару? Спятил!
– Ну давай! – Он улыбался. – По моему сигналу.
– Ладно.
– Марш!
Мы бежали, взрывая кедами запекшуюся на солнце почву, мелькая голубыми джинсами и сжатыми кулаками. Получилась ничья; Верн и Тедди одновременно подняли средние пальцы – Верн за Криса, Тедди – за меня. Хохоча, мы упали, окутанные дымной вонью свалки, и Крис сунул Верну фляжку. Когда она наполнилась, мы с Крисом по очереди качали друг другу воду. Она была ледяная – аж дух захватывало – и смыла всю пыль и жар, а наши головы так замерзли, что мы словно перенеслись во времени – в январь.
Я набрал воды в жестяную банку, и мы пошли посидеть в тени единственного дерева – чахлого ясеня шагах в двадцати от будки Майло Пресмана. Ясень слегка покосился на западную сторону и напоминал старую даму, подобравшую юбки, чтобы скорее унести ноги с этой чертовой свалки.
– Классно! – произнес Крис.
– Атасно!
– Все-таки здорово! – просто сказал Верн. Он имел в виду не то, что мы, нарушив запрет, торчим на свалке, и морочим голову родителям, и идем пешком в Харлоу; то есть это он тоже подразумевал, но речь шла о другом, и остальные думали так же. В тот миг мы точно знали, куда мы идем и зачем. Вот что было здорово.