В общем, сидели они, а Хэдли разглагольствовал, да так, что нам все было слышно. Лоб у него успел сгореть на солнце. Одну руку он положил на ограждение, которым была обнесена крыша, другую – на рукоять револьвера 38-го калибра.
Так что мы вместе с Мертом Энтуислом узнали его историю. Когда-то старший брат Хэдли сбежал в Техас, и четырнадцать лет от этого сукиного сына не было ни слуху ни духу. Решив, что он окочурился, все благополучно вздохнули. И вдруг десять дней назад им позвонил из Остина адвокат. Оказалось, брат Хэдли умер уже как четыре месяца и не бедным человеком. («Везет же всяким придуркам!» – заметил младший брат покойного, олицетворение благодарности.) Разбогател он на операциях с нефтью, сколотив состояние почти в миллион долларов.
Нет, Хэдли не стал миллионером – такое могло бы даже его сделать счастливым, хотя бы на время, – однако брат завещал кругленькую сумму в тридцать пять тысяч каждому члену семьи в штате Мэн, сколько их там ни окажется на данный момент. Поди плохо. Вроде как на тотализаторе подфартило.
Но, как сказано, для Байрона Хэдли стакан был всегда полупустой. Битый час он плакался Мерту, что федеральные власти захапают львиную долю обрушившегося на него золотого дождя.
– Останется, дай бог, на машину, – сокрушался он, – а дальше? Налоги, страховка, ремонт, бензин, и эти замучают: «Папочка прокати! Папочка, давай опустим верх!»
– А старшие еще за руль полезут, – поддакнул Мерт. Старина Мерт был себе на уме, хотя и не сказал вслух того, о чем наверняка подумал, как любой из нас: «Если эти деньги, друг ты мой сердечный, тебе что нож острый, я, так и быть, возьму их себе. Не в службу, а в дружбу».
– Вот именно, за руль полезут, захотят учиться водить, черт бы их подрал. – Байрона всего передернуло. – А знаешь, что меня ждет в конце года? Стоит ошибиться разок-другой с налогом, и вот тебе уже счет – будь любезен, плати из своего кармана. Или, того хуже, бери в долг у какого-нибудь пархатого в ссудном банке. И все равно ведь проверят твои бумаги. Тут как ни крути. А уж если дошло до проверки, что-то из тебя непременно вытрясут. С дядей Сэмом не поспоришь. Этот запустит пятерню под рубашку и так выдоит, что потом грудь как тряпка. Ему все, тебе шиш. Эх, мать их так.
Он погрузился в мрачные раздумья о том, как же ему не повезло с этими тридцатью пятью тысячами. В каких-нибудь пяти метрах от него Энди Дюфрен размазывал флейцем смолу. Вдруг он бросил кисть в ведро и направился к месту, где сидели Мерт и Хэдли.
Мы все напряглись, и я увидел, как еще один охранник, Тим Янгблад, потянулся к кобуре. Часовой на вышке толкнул локтем напарника, и они оба выжидательно застыли. В этот момент я подумал, что Энди сейчас нарвется на пулю или на дубинку, если не на то и другое сразу.
И тут он спросил Хэдли, тихо так:
– Вы верите своей жене?
Хэдли молча на него вытаращился. Лицо у него начало краснеть, а это обычно не предвещало ничего хорошего. Еще секунда, и он выхватил свою «пушку», чтобы двинуть рукоятью в солнечное сплетение, где сходятся все нервные узлы. Один сильный удар может отправить человека на тот свет, но это здесь никого не останавливает. А если и не отправит, то так вырубит, что вмиг забудешь, с чем шел.
– Слушай, парень, – сказал Хэдли, – у тебя времени в запасе только на то, чтобы подобрать кисть. А затем ты у меня нырнешь головой вниз с этой крыши.
Энди бесстрастно смотрел на него глазами, как лед. Похоже, он даже не слышал обращенных к нему слов. К сожалению, я уже не мог втолковать ему, что почем, объяснить азы тюремной жизни. К азам тюремной жизни относилось, например, следующее: никогда не встревай в разговор охранников, помалкивай в тряпочку, пока тебя не спросят (а спросят – ответь то, что от тебя ждут, и снова помалкивай). Черный ты или белый, краснокожий или желтолицый – в тюрьме все едино, здесь на всех нас печать равенства. В тюрьме все – черномазые, и лучше сразу свыкнуться с этой мыслью, если желаешь выжить при таких начальничках, как Хэдли и Грег Стаммас, которые тебя прикончат и глазом не моргнут. Кто сидит на казенном харче, тот, считай, перешел в собственность государства, и горе тому, кто забудет об этом. Я видел таких, которые лишились глаза или пальцев на руках-ногах, а одному даже укоротили его сокровище, и он еще был рад, что дешево отделался. Я бы сказал, что песенка Энди спета. Ему, пожалуй, позволят помахать до вечера кистью, а в душевой его встретит громила с бритвой, который подрежет ему на ногах сухожилия и оставит корчиться на цементном полу. От громилы, правда, можно откупиться пачкой сигарет или тремя самокрутками. Я бы сказал Энди, чтобы он, по крайней мере, не лез на рожон.
Но я продолжал промазывать смолой крышу, словно ничего не произошло. Я, как и все, прежде всего должен думать о собственной заднице. Ей уже досталось однажды, а в таком местечке, как Шоушенк, хватит разных Хэдли, которые с удовольствием завершат начатое дело.
Между тем Энди продолжал:
– Возможно, я неточно выразился. Дело не в том, верите вы ей или не верите. Вопрос следует сформулировать иначе: вы уверены, что она не затеет с вами двойную игру? Что она вам не подставит ножку?
Хэдли поднялся. Поднялся Мерт. Поднялся Тим Янгблад. Хэдли стал красным, как пожарная машина.
– Тебе предстоит только уточнить, сколько костей останется у тебя несломанными, – сказал он. – Подсчетами ты займешься в лазарете. Пошли, Мерт. Сбросим этого сынка.
Тим Янгблад извлек пистолет. Солнце жарило вовсю. Вся наша бригада смолила крышу с утроенным рвением. Можно было не сомневаться, что Мерт и Хэдли сейчас столкнут его вниз. Жертва несчастного случая, бывает. Заключенный № 81433-ШНК спускался по лестнице с пустыми ведрами и оступился. Не повезло бедняге.
Они схватили его – Мерт за правую руку, Хэдли за левую. Энди не сопротивлялся. Он в упор смотрел на лошадиное, налитое кровью лицо Хэдли.
– Если она с вами заодно, – продолжал он все тем же ровным бесстрастным тоном, – я не вижу причины, мистер Хэдли, почему бы вам не получить все до последнего цента. Байрону Хэдли – тридцать пять тысяч долларов, дяде Сэму – ноль целых, хрен десятых.
Мерт потащил его к краю, Хэдли же застыл на месте. Какое-то мгновение это напоминало игру в перетягивание каната. Затем Хэдли сказал:
– Ну-ка, обожди, Мерт. Ты это о чем, парень?
– О том, что если вы с ней заодно, вы можете отдать деньги ей.
– Ты, парень, говори толком или костей не соберешь.
– Налоговое управление допускает единовременный дар одного супруга другому, – сказал Энди. – До шестидесяти тысяч долларов.
У Хэдли сделались такие глаза, словно его огрели палкой по голове.
– Не может быть. Без налогов?
– Без налогов… – подтвердил Энди. – Они не могут взять себе ни цента.
– Откуда тебе знать такие вещи?
Тут подал голос Тим Янгблад:
– Он был банкиром, Байрон. Так что ему…
– Заткнись, Макрурус, – отмахнулся Хэдли, даже на него не глядя. Тим Янгблад прикусил язык и покраснел. Он был лупоглазый и к тому же губошлеп, за что и получил рыбье прозвище. Хэдли в упор разглядывал Энди. – Ты, значит, тот самый умник, который застрелил свою жену. Сейчас я поверю такому вот умнику, а завтра буду обтесывать камешки. Хочешь, чтобы я сидел с тобой за компанию?
Энди был невозмутим:
– Если бы вам дали срок за неуплату налогов, вас бы отправили не в Шоушенк, а в федеральную тюрьму. Но вас не отправят. Необлагаемая налогом дарственная на супругу – это узаконенная хитрость. Я оформил десятки, если не сотни подобных актов. К нему прибегают люди, желающие заморозить небольшой капитал, или те, кто неожиданно получил кругленькую сумму. Вроде вас.
– Я думаю, ты все врешь, – сказал Хэдли, но он так не думал – по лицу было видно. Оно как-то оживилось, сделавшись довольно комичным в сочетании с лошадиным профилем и обгорелым лбом. Байрон Хэдли словно натянул на лицо маску – неуместную до неприличия. С выражением надежды.
– Я не вру. Впрочем, вам нет резона принимать мои слова на веру. Обратитесь к адвокату…
– К засранцам этим? К этим горлохватам? – с пол-оборота завелся Хэдли.
Энди пожал плечами.
– Тогда в налоговое управление. Они вам скажут то же самое и бесплатно. Собственно, что меня слушать. Вы сами найдете способ все разузнать.
– Образованный, мать твою! Будут мне тут всякие умники-уголовники объяснять, где у пчелы жало.
– Чтобы оформить дарственную, – как ни в чем не бывало заговорил Энди, – вам не обойтись без услуг адвоката или банкира, а это стоит недешево. Но… если хотите, я готов подготовить для вас все бумаги за бесценок. Мои условия – три пива каждому из моих коллег…
– Коллег! – заржал Мерт и хлопнул себя по колену. Это он умел. Надеюсь, что старина Мерт загнулся от рака кишечника в такой глуши, где о морфии еще не слыхали. – Коллеги, а? Во дает! Забыл, как вас тут…
– Заткни пасть! – рявкнул Хэдли, и Мерт заткнулся. А Хэдли уже обращался к Энди: – Как ты сказал?
– Я сказал, что все сделаю за три бутылки пива для каждого из моих коллег, если вы эти условия сочтете приемлемыми. Мне кажется, когда весна и ты работаешь на воздухе, не хватает только одного, чтобы почувствовать себя человеком, – пенящегося пива. Так мне кажется. Никаких проблем, и вам скажут спасибо.
Я потом переговорил с теми, кто был на крыше – Ренни Мартином, Логаном Сен-Пьером, Полом Бонсентом, – и выяснилось, что у всех тогда сложилось одинаковое впечатление… или, скорее, ощущение. Хозяином положения неожиданно стал Энди. Да, на бедре у Хэдли висел пистолет, а в руках он держал дубинку, и за спиной у Хэдли был его дружок Грег Стаммас, а за Стаммасом – вся тюремная администрация, а за ней – ударная мощь целого штата, и вдруг среди разлившегося полуденного золота все это стало неважно, и сердце подпрыгнуло у меня в груди, как когда-то, давным-давно, до того черного дня в тридцать восьмом, когда за мной и еще четырьмя новенькими закрылись железные ворота и я впервые очутился в тюремном дворе.