– Пустите, придурки! – шипел Тедди, вырываясь. – Если я сказал, что хочу посмотреть, значит, я пойду и посмотрю! Хочу увидеть призрака! Хочу!..
В ночи снова раздался дикий рыдающий вопль, прорезал воздух, словно острый нож. Мы с Крисом замерли, не отпуская Тедди. Со стороны посмотреть – так прямо «Водружение флага над Иводзимой»[38], где Тедди исполнял роль флага. Вопль, поднявшись на несколько октав, перешел в тончайший звон, режущий ухо. А потом опустился до басового гудения, похожего на жужжание гигантской пчелы. За гудением последовал совершенно безумный хохот – и наступила тишина.
– Разрази меня лысый Иисус… – прошептал Тедди.
Больше он не рвался пойти в лес и выяснить, кто это так вопит. Мы жались друг к другу, и мне очень хотелось удрать. И, думаю, не только мне. Будь мы на лужайке у Верна – как считали наши родители, – мы бы и удрали. Но Касл-Рок остался далеко, и от одной мысли, чтобы идти по мосту в темноте, кровь стыла в жилах. Бежать к Харлоу, поближе к трупу Рэя Брауэра, тоже было немыслимо. Мы попались. Если там, в лесу, кто-то идет по нашу душу, – мы попались.
Крис предложил дежурить по очереди, и все согласились. Мы бросили жребий. Первому выпало Верну, последнему – мне.
Верн уселся, скрестив ноги, у догоревшего костра, а остальные опять улеглись, сбившись, как овцы, в кучку.
Я был уверен, что уснуть невозможно, однако уснул – беспокойным сном, неглубоким, так подводная лодка идет у поверхности с перископом. Мои сновидения наполнялись дикими криками, то ли настоящими, то ли воображаемыми. Я видел – или мне казалось, – как среди деревьев движется что-то белое, бесформенное, словно завернутое в больничную простыню.
А дальше я точно знал: я вижу сон. Мы с Крисом в Брансуике, плаваем в озере – старом затопленном карьере. Там, где чуть не утонул мальчик, про которого рассказывал Тедди. Мы неспешно плывем, а сверху жарит июльское солнце. Позади нас – шум голосов, детские крики, смех: дети карабкаются из воды на понтон, спрыгивают или спихивают друг друга. Бочки, из которых сделан понтон, болтаются на воде, издавая гулкий торжественный звон, словно церковные колокола. А на берегу растянулись на полотенцах загорающие; возится у воды с ведерками и совочками счастливая малышня, перемазанная илом и песком; подростки, собравшись в группки, провожают взглядами дефилирующих туда-сюда парами и тройками девушек, у которых все самое интересное закрыто купальниками. Желающим добежать до закусочной приходится скакать – песок очень горячий. Потом они скачут назад с чипсами, печеньем, мороженым.
Мимо нас проплыла на надувном матрасе миссис Коди. Она лежала на спине, одетая в свой обычный рабочий костюм: серый пиджак с юбкой, а вместо блузки – толстый свитер с приколотым в районе практически отсутствующего бюста цветочком, на ногах – антиварикозные чулки ядовито-розового цвета. Высокие каблуки тащились по воде, оставляя два V-образных следа. Волосы у нее были чуть подсиненные, как у моей мамы, и уложены в маленькие тугие кудри. Очки свирепо сверкали на солнце.
– Следите за собой, мальчики, – сказала она, – следите, а то я так вам надаю, что ослепнете. Я могу, меня школьный совет уполномочил. Мистер Чемберс. Роберт Фрост, «Починка забора». Наизусть.
– Я хотел вернуть деньги, – сказал Крис. – Саймонс обещала все уладить, а сама взяла себе. Слышите? Она их прикарманила! И как вы ее накажете? Надаете так, что ослепнет?
– «Починка забора», мистер Чемберс, прошу вас. Наизусть.
Крис бросил на меня отчаянный взгляд, словно говоря: «Вот видишь!» Он забарахтался и начал читать: «Есть что-то, что не любит ограждений, что осыпью под ними землю пучит…»[39] – и тут стал уходить вниз. Рот у него наполнился водой, он выпрыгнул и крикнул: «Помоги, Горди, помоги!» И снова ушел вниз.
Я посмотрел в прозрачную воду: его тянули за ноги два голых трупа. Верн и Тедди – глаза у них были пустые, без зрачков, как у древних статуй. Под вздутыми животами болтались в воде, словно побелевшие водоросли, их еще детские членики. Голова Криса снова оказалась на поверхности. Он с трудом тянул ко мне руку и кричал высоким женским голосом, далеко отдававшимся в жарком летнем воздухе. Я в ужасе оглядывался, но никто его не слышал. Спасатель, бронзовый атлет, улыбался с деревянной вышки девице в красном купальнике. Вопль Криса перешел в бульканье: трупы опять потянули его вниз. И, пока они волокли его в темноту, на дно, я видел обращенные ко мне с мольбой мутнеющие глаза. Его руки отчаянно тянулись к пронизанной солнцем поверхности воды. Но я, вместо того чтобы нырнуть и попытаться помочь, бешено греб к берегу, туда, где я хотя бы смогу стоять. Я не успел доплыть – чья-то мягкая, будто разложившаяся рука схватила меня за голень – и потянула. Сон перешел в размытую нечеткую реальность. За ногу меня дергал Тедди. Пытался разбудить. Настала моя очередь дежурить.
Не до конца проснувшись, я хрипло спросил:
– Так ты живой, Тедди?
– Не-а. Я – мертвый, а ты – черный негр, – буркнул он.
Сон ушел окончательно. Я сел у костра, а Тедди лег спать.
Остаток ночи ребята крепко спали, а я клевал носом, вставал, садился, снова дремал. Ночь была отнюдь не тихая. Где-то победно ухала поймавшая кого-то сова, жалобно пищал какой-то мелкий зверек (наверное, совиная добыча). А кто-то – гораздо более крупный – возился в кустах. Только один звук был неизменным – пение сверчков. Никто больше не кричал. Я задремывал, просыпался, снова задремывал… в Ле-Дио за такое дежурство меня ждали бы трибунал и расстрел.
Наконец я более или менее взбодрился, но никак не мог понять, что изменилось. Потом сообразил: мне стали видны мои руки, хотя луна уже ушла. Часы показывали без четверти пять. Начался рассвет.
Я встал, потянулся до хруста в спине, отошел шагов на двадцать от сбившихся в кучку товарищей и помочился в кусты сумаха. Ночные страхи постепенно уходили. Это было приятное чувство.
Я поднялся к дороге и сидел на рельсах, катая ногами камушки. Будить остальных я не спешил: утро было такое хорошее, что ни с кем не хотелось делиться. Сверчки умолкли, тени под деревьями испарились, словно лужи на жаре. Воздух был прозрачен; наступал последний жаркий день. Птицы, которые, как и мы, всю ночь проспали, принялись деловито чирикать.
На упавший ствол, от которого мы отламывали ветки для костра, сел крапивник. Посидел, почистил перышки и улетел.
Не знаю, сколько времени я, замерев, смотрел, как с неба окончательно уползает фиолетовая темень. Наверное, долго, раз мои ягодицы начали неметь. Я уже хотел встать, когда посмотрел направо и увидел шагах в пяти лань.
Сердце у меня чуть не выпрыгнуло, в животе вдруг стало горячо от радостного волнения. Я не шевелился. Да и не смог бы. Глаза у нее были не карие, а темные, почти черные, как бархат на витрине ювелира. Ушки – словно из потертой замши. Она невозмутимо смотрела на меня, чуть опустив голову и как будто слегка удивлялась: мальчик, волосы встрепаны и местами свалялись после сна, голубые подвернутые джинсы, рубашка хаки с латаными рукавами и поднятым по моде воротничком…
А у меня было ощущение, что я получил неожиданный подарок, безумно щедрый.
Мы долго друг на друга глядели. Потом лань отвернулась и, беззаботно потряхивая куцым хвостиком, перешла рельсы. Нашла траву и стала щипать. Я глазам не верил. Пасется! На меня она даже не смотрела (да и незачем было, я будто примерз).
Тут рельс подо мной задрожал. Через секунду лань подняла голову в сторону Касл-Рока. Ее черный, как древесная кора, нос зашевелился, ловя запахи. Три больших прыжка, и она скрылась в лесу – бесшумно, лишь ветка треснула у нее под копытом, словно выстрелил стартовый пистолет.
Будто зачарованный, смотрел я на место, где она только что стояла, пока тишину не разбил шум поезда. Я мигом скатился с насыпи.
Ребята зевали и почесывались: поезд всех разбудил. Мы потолковали о «призраке-скандалисте», как назвал его Крис; впрочем, совсем чуть-чуть. Днем эта тема казалась несерьезной, почти неуместной. Лучше и не вспоминать.
Меня подмывало рассказать про лань, но я не стал. Решил: пусть она будет только моя. До сегодняшнего дня не рассказывал и не писал. Стоило записать – и эпизод померк, не особенно важный, так, пустяки. Однако для меня это было самое лучшее в нашем путешествии, момент истины, и именно к нему я возвращался в трудные времена, когда был беспомощен. Например, во Вьетнаме: я увидел парня, который держался за нос, а потом он убрал руку, и оказалось, носа нет – отстрелен. Или когда доктор предрек, что мой сын родится с гидроцефалией (у мальчишки, слава богу, просто оказалась большая голова). Или в мучительные недели, пока умирала моя мама. Я всегда возвращался мыслями в то утро, видел замшевые ушки, мелькание белого хвостика. Но кто же на свете это поймет? Может, пятьсот миллионов китайцев? Да, о самом важном рассказывать труднее всего, потому что слова убивают суть. Трудно заставить неизвестных тебе людей ценить то, что дорого тебе.
Дальше пути поворачивали на юго-запад и шли через густой подлесок. Мы позавтракали поздней голубикой, но ягодами ведь не наешься, только желудок обманешь на полчаса, а потом он опять недовольно заворчит.
Мы возвратились к путям и сели передохнуть. Рты у нас были синие, голые спины и животы исцарапаны ветками.
Верн хмуро бубнил, что хорошо бы яичницы с беконом.
Утренняя облачность растаяла без следа, и к девяти часам небо побледнело; от одного взгляда на него делалось жарче. По нашим покрытым пылью спинам и животам струился пот, оставляя дорожки чистой кожи. Вокруг тучами роились комары и слепни. Предстоящие восемь или десять миль пути тоже не прибавляли радости. Однако наша цель влекла и завораживала, и мы шли даже быстрее, чем следовало по такой жаре. Нам не терпелось увидеть мертвое тело, говорю вам прямо и откровенно. И неважно, пройдет ли все благополучно или же мы потом лишимся сна и станем мучиться кошмарами – нам хотелось его видеть. Более того, мы думали, что