заслужили его видеть.
В половине десятого Тедди и Крис углядели впереди воду и крикнули нам с Верном. Мы рванули к ним. Крис смеялся и был в восторге.
– Смотрите, это бобры, их работа!
Там и в самом деле были бобровые сооружения. Под железнодорожной насыпью проходила труба для водостока, и с одного конца бобры перегородили ее аккуратненькой плотинкой – ветки, палки, листья, прутики, ил. Да уж, хитрые черти. Перед плотинкой образовался небольшой пруд, и вода так и сверкала на солнце. Кое-где из нее торчали бобровые хатки, похожие на маленькие иглу. Кора с ближайших деревьев была обглодана, местами до трехфутовой высоты.
– Железнодорожники эту красоту снесут, – сказал Крис.
– Зачем? – удивился Верн.
– Нельзя, чтобы здесь была вода. Может подмыть их драгоценную насыпь – потому здесь и труба. Пару-тройку бобров подстрелят, остальных распугают, плотину сломают. И будет опять болото.
– Их вроде бы едят, – предположил Тедди.
Крис пожал плечами.
– Плевать всем на бобров. На юге Мэна – точно.
– Интересно, хватит здесь глубины, чтобы поплавать? – Верн жадно глядел на воду.
– Не проверим – не узнаем, – сказал Тедди.
– Кто первый? – спросил я.
– Я пойду! – Крис сбежал к воде, стряхнул кеды, отвязал с пояса и отбросил рубашку. Рывком сдернул штаны и трусы. Стоя сначала на одной ноге, потом на другой, стянул носки. И плашмя бросился в воду. Вынырнул, потряс головой.
– Черт, шикарно! – крикнул он.
– Глубоко? – поинтересовался Тедди. Он плавать не умел.
Вода доходила Крису до груди. На плече у него виднелось какое-то черно-серое пятно. Ошметок ила, подумал я и не стал присматриваться. А стоило – избавил бы себя от лишних ночных кошмаров.
– Давайте сюда, слабачки!
Крис одним мощным гребком достиг противоположного берега и так же вернулся. А мы уже успели раздеться. Сначала пошел Верн, за ним – я.
Ощущение было невероятное – чистота, прохлада. Я поплыл к Крису, наслаждаясь шелковистым прикосновением воды к голому телу. Потом мы стояли и с улыбкой смотрели друг на друга. И одновременно сказали:
– Класс!
– Ну ты, придурок! – смеясь бросил Крис, брызнул мне в лицо и поплыл в другом направлении.
Не меньше получаса мы бесились в воде, пока до нас не дошло, что в ней полно пиявок. Мы прыгали, ныряли, плавали, топили друг друга. И знать ничего не знали. Верн даже на руки встал на неглубоком месте. Когда его ноги выскочили из воды, образуя победный знак «V», я заметил на них черные пятна, как в самом начале на плече у Криса. Слизняки – и огромные.
У Криса отвисла челюсть, а у меня кровь застыла в жилах. Тедди резко побледнел и заверещал. И мы все трое, забарахтавшись, рванули прочь из воды. Теперь-то я хорошо знаю, что пиявки совершенно безвредны, но это ничуть не уменьшает дикого страха, который они внушали мне со дня моего купания в лесной запруде. Их зловредная слюна содержит обезболивающие вещества и антикоагулянты, и потому жертва вообще ничего не чувствует. И если не увидит пиявку, та будет сосать кровь, пока не раздуется до тошнотворного вида, – тогда она отваливается или буквально лопается.
Мы выбрались на берег, и Тедди, увидев себя, затрясся в истерическом припадке. Он отдирал от кожи пиявок и визжал.
Верн тем временем встал на ноги и взирал на нас озадаченно.
– Какого такого…
– Пиявки! – вопил Тедди, отдирая очередную от ноги и отшвыривая подальше. – Кровопийцы долбаные, мерзопакостные! – Голос у него сорвался.
– Ой боже-боже-боже-боже! – закричал Верн. Он рванулся к нам и вывалился на берег.
Мне было холодно. Жара куда-то вдруг подевалась. Я приказал себе сохранять спокойствие. Не кричать. Я же не хлюпик. С полдюжины пиявок я снял у себя с рук и несколько штук – с груди.
Крис повернулся ко мне спиной:
– Горди, посмотри – есть? Если есть, сними, пожалуйста.
Еще как были – пять или шесть, переливались у него на спине, словно жуткие черные наросты. Я стал отрывать от него мягких гладких кровососов, а потом Крис взялся за мою спину.
Я немного успокоился… и опустил взгляд. И увидел у себя на яичках огромную праматерь всех на свете пиявок – раздувшуюся раза в четыре крупнее предыдущих. Ее черное тело приобрело красновато-фиолетовый оттенок. Больше я не мог держать себя в руках. Пусть не внешне, а лишь в глубине души – но ведь это важнее всего. Попробовал стряхнуть гладкую клейкую гадость тыльной стороной руки. Не вышло. Я никак не мог заставить себя взяться за нее пальцами. Повернулся к Крису, но и заговорить не смог, просто показал. Он, и без того бледный, вообще побелел.
– Не могу ее снять, – выдавил я. – Может, ты…
Крис подался назад, вертя головой. Рот у него скривился. Пряча взгляд, он сказал:
– Не могу, Горди. Извини, но я – пас. Нет.
Он вдруг склонился, прижимая руку к груди, словно слуга в старинной комедии, – и его вырвало в кусты можжевельника.
Не психуй, говорил я себе, глядя на пиявку, похожую на диковинную бороду. Соберись с духом и оторви ее. Крепись. Это – последняя. Самая. Последняя.
Я взялся за нее – и она лопнула у меня в руке. По ладони и по бедру потекла теплая кровь – моя собственная. Я разревелся.
Плача, я добрел до одежды, натянул ее. Мне не хотелось плакать, однако остановиться я не мог. Хуже того – меня стали сотрясать рыдания.
Ко мне подбежал голый Верн.
– Я всех стряхнул, Горди? Посмотри – всех?
Он вертелся как чокнутый танцор на карнавале.
– Ну, все или нет, скажи, Горди! А?
Он глядел куда-то мимо меня, а глаза у него были пустые, как у карусельного коня.
Я кивнул, не переставая плакать. Похоже, я становился прямо-таки профи в этом деле. Потом застегнул рубашку на все пуговицы. Надел носки и кеды. Мало-помалу слезы перестали течь. Я еще немного повсхлипывал и успокоился.
Ко мне подошел Крис. Он вытирал рот листьями. Глаза у него были мутные, вид – виноватый.
Одевшись, мы чуть постояли, глядя друг на друга, и стали подниматься на насыпь. Я разок оглянулся на лопнувшую пиявку – она валялась на затоптанной траве, где мы скакали и стряхивали их. Она была сдувшаяся… но все равно страшная.
Спустя четырнадцать лет я продал свой первый роман и отправился в Нью-Йорк. Кит, мой издатель, пообещал мне по телефону трехдневный праздник. Пока я там был, постарался ничего не упустить из стандартного туристского набора: просмотр мюзикла в «Радио-сити», подъем на верхушку Эмпайр-стейт-билдинг (да, самым высоким зданием для меня навсегда останется то, на которое в 1933 году влезал Кинг-Конг), ночная прогулка по Таймс-сквер. Кит с огромным удовольствием показывал мне город. Напоследок мы отправились на пароме на Стейтен-Айленд. Я стоял у поручней и, случайно глянув вниз, увидел множество использованных презервативов, которые тихонько покачивались на воде. И я вдруг резко все вспомнил, а может, перенесся во времени. Так или иначе – на секунду я вернулся туда, на железнодорожную насыпь, и смотрел на лопнувшую пиявку: мертвую, сдувшуюся… и страшную.
Кит, видимо, заметил, как у меня изменилось лицо; он сказал:
– Конечно, не слишком красиво.
Я только головой покачал – в том смысле, что не нужно извиняться, не только здесь можно увидеть подобную картину. И подумал: Единственная причина, почему человек пишет, – это желание разобраться в прошлом и приготовиться к дальнейшему бренному существованию. Потому-то глаголы в книгах обычно используются в прошедшем времени. Именно так, дружище Кит, даже в тех, которые продаются миллионными тиражами. Есть всего две полезные формы искусства: религия и повествование. Нетрудно догадаться, что я был здорово пьян.
А вслух произнес другое:
– Нет, я просто кое о чем вспомнил.
О самых важных вещах рассказывать труднее всего.
Мы опять шли по путям – не помню, долго ли, – и я твердил себе: Я выдержу, все ведь уже позади, ерунда, несколько пиявок, какого черта! Именно в этот момент перед глазами у меня все побелело, и я упал.
Думаю, я сильно стукнулся… но мне казалось, я лежу в теплой мягкой постели. Кто-то меня перевернул. Я ощущал лишь легкие, едва заметные прикосновения. Словно воздушные шары с огромной высоты, смотрели на меня лица друзей. Наверное, так судья смотрит на боксера, который прилег отдохнуть после хорошего удара.
Ко мне доплывали обрывки слов.
– …ним?
– …все бу…
– Думаешь, из-за жары…
– Горди, ты…
Тут я, видимо, произнес какую-то бессмыслицу, потому что они вдруг всерьез забеспокоились.
– Нужно нести его обратно, – сказал Тедди, и опять все затянула белая пелена.
Когда она рассеялась, я чувствовал себя лучше. Рядом сидел на корточках Крис и спрашивал:
– Горди, ты меня слышишь? Ты в норме, Горди?
– Да. – Я сел. Перед глазами у меня роились черные точки, но потом все прошло. Я подождал – они не вернулись – и встал.
– Напугал ты меня до усрачки, Горди, – сказал Крис. – Пить хочешь?
– Да.
Он протянул мне полупустую фляжку, и я сделал три глотка теплой воды.
– Почему ты вдруг упал, Горди? – нетерпеливо спросил Верн.
– Да вот на твою рожу случайно глянул, – ответил я.
– И-и-и-и-! И-и-и-и-и! – заверещал Тедди. – Ну ты и задница, Горди!
– Тебе лучше? – не унимался Верн.
– Да. Нормально. Просто… стало на минутку нехорошо. Вспомнил про этих кровососов.
Ребята сочувственно покивали. Мы немножко посидели в теньке и пошли дальше – я и Верн с одной стороны насыпи, Крис и Тедди – с другой. По нашим подсчетам, цель была близка.
На самом деле идти оставалось еще прилично; догадайся мы заранее посмотреть на карту, поняли бы это сразу. Мы знали, что тело Рэя Брауэра лежит где-то у Харлоу-роуд, которая упирается в Роял-ривер. Значит, главное – добраться до этой реки, а там уже недалеко. А до нее от Касл-ривер всего-то миль десять.
Однако десять миль – расстояние по прямой, а железная дорога не идет прямо от одной реки до другой. Она описывает широкую дугу, огибая гористую местность под названием Скалы. Посмотри мы на карту – непременно увидели бы эту дугу и знали бы, что вместо десяти миль придется пройти шестнадцать.