Энди смотрел на Хэдли своими холодными, прозрачными, бесстрастными глазами, и все вокруг понимали, что дело уже не в тридцати пяти тысячах. Я много раз прокручивал в памяти тот эпизод, поэтому знаю, что говорю. Это был поединок один на один, и Энди его просто-напросто припечатал, вроде того как в армрестлинге сильный припечатывает к столу руку более слабого. Согласитесь, у Хэдли был прямой резон кивнуть Мерту, и тот бы отправил Энди в свободный полет, а Хэдли преспокойно воспользовался бы бесплатным советом.
Прямой резон. Но он этого не сделал.
– Пожалуй, я могу устроить вам всем по паре пива, – наконец произнес Хэдли. – Когда такая работа, приятно попить пивка.
Этот прыщ на заднице еще набивал себе цену.
– Я обращаю ваше внимание на то, о чем вам не скажут в налоговом управлении. – Энди не мигая смотрел на Хэдли. – Оформляйте дарственную на жену, только если вы в ней уверены. Если вы допускаете хотя бы один шанс из ста, что она может затеять двойную игру или вообще оторваться с этими денежками, тогда мы придумаем что-нибудь другое…
– Двойную игру? Со мной? Запомните, мистер Банкир: даже если она налопается гороха и захочет разрядиться автоматной очередью, сначала она должна будет получить мое согласие.
Мерт, Янгблад и другие охранники с готовностью откликнулись на этот юмор. Энди даже не улыбнулся.
– Я напишу, какие потребуются бланки, – сказал он. – Вы возьмете их на почте, я все заполню, а вы подпишете.
Предложение прозвучало как нельзя более кстати. Хэдли победоносным взглядом обвел нашу компанию и заорал:
– А вы, доходяги, чего глазеете? Пошевеливайтесь, мать вашу! – Он снова повернулся к Энди: – А ты, мистер Банкир, пойдешь со мной. И вот что: если ты решил поводить меня за нос, тебе не хватит двух выходных, чтобы отыскать в душевой собственную голову.
– Я понимаю, – тихо сказал Энди.
Да, он это понимал. Как показало будущее, он понимал гораздо больше, чем я… и все мы, вместе взятые.
Вот так получилось, что последние два дня работ по осмолке крыши производственных мастерских, в десять часов утра команда заключенных, сидя рядком, потягивала «Блэк лейбл» под наблюдением самой строгой охраны, которую когда-либо знавала тюрьма Шоушенк. Пиво было теплое, как моча, но вкуснее я в жизни своей не пил. Мы тянули пивко, припекало солнышко, и даже полуудивленная-полупрезрительпая гримаса на лице Хэдли – как будто перед ним пили из горла не люди, а обезьяны, не могла сломать нам кайф. Это продолжалось двадцать минут, двадцать минут свободы. С таким же успехом мы могли тянуть пивко, просмолив крышу собственного дома.
Только Энди не пил. Я уже говорил вам, что без особого повода он в рот не брал спиртного. Он сидел на корточках в тенечке, свесив руки между колен, и поглядывал на нас с улыбочкой. Поразительно, сколько человек его таким запомнило, если знать реальных свидетелей разговора между Энди Дюфреном и Байроном Хэдли. Насколько я помню, нас было девять или десять, но уже через пять лет набралось бы добрых две сотни «очевидцев».
Так что сами видите, на вопрос, рассказываю я вам историю человека или легенду, которой этот человек оброс, как песчинка жемчужной оболочкой, следует ответить прямо – истина лежит посередине. Одно я точно знаю: Энди Дюфрен был не такой, как я, не такой, как другие заключенные, с которыми мне довелось столкнуться. Он пронес с собой в тюрьму пятьсот долларов в заднем проходе, но этот хитрый лис сумел пронести нечто большее – чувство собственного достоинства или, может быть, ощущение, что он все равно выйдет победителем… а может, он просто остался свободным человеком в этих треклятых серых стенах. Он словно нес в себе какой-то свет, который погас только однажды, и это тоже – часть легенды.
К началу Мировой серии пятидесятого года – если помните, Бобби Томпсон совершил свой знаменитый хоум-ран в конце сезона – все неприятности с «сестричками» у Энди закончились. Стаммас и Хэдли постарались. Если бы Энди Дюфрен представил им или их свите вещественное доказательство – исподнее с пятнышком крови, – все «сестрички» легли бы спать с сильной головной болью. Нет, никто из них лезть на рожон не хотел. Как я уже заметил, в нашем заведении всегда сыщется бойкий юнец, севший за угон машины, или за поджог, или за баловство с малолетними. Короче, после того памятного дня на крыше пути-дорожки Энди и «сестричек» разошлись.
Он начал работать в библиотеке под началом старого волка Брукси Хатлена. Тот получил это место в конце двадцатых, так как имел диплом колледжа. Вообще-то его специальностью было животноводство, но в учебные заведения начальной ступени вроде Шоушенка выпускник колледжа залетает так редко, что только совсем уж ленивый способен не взять то, что само плывет в руки.
Брукси сел еще при президенте Кулидже за убийство жены и дочки после отчаянного проигрыша в покер, и в пятьдесят втором был помилован. Как водится, мудрые власти штата выпустили его на свободу, когда обществу от него не было уже никакого проку. Из главных ворот вышел на негнущихся ногах страдающий артритом шестидесятивосьмилетний старик в польском костюме и французских туфлях, с бумажками о помиловании в одной руке и автобусным билетом на «Грейхаунд» в другой. Из глаз его текли слезы. Его мир давно ограничился тюремными стенами. Все, что лежало за их пределами, наполняло беднягу Брукси таким же священным ужасом, как в пятнадцатом веке Атлантика – суеверных мореходов. В тюрьме старина Брукси был фигурой. Образованный человек, библиотекарь. Обратись же он сейчас в какую-нибудь библиотеку провинциального Киттери, ему не то что места – читательского билета не дали бы. Я слышал, он умер в приюте для бездомных стариков где-то под Фрипортом в пятьдесят третьем, продержавшись на полгода дольше, чем можно было предположить. Власти штата отыгрались на Брукси, ничего не скажешь. Заставили полюбить паскудное заведение, а затем вышвырнули на улицу.
Энди заступил на место Брукси и проработал библиотекарем двадцать три года. Он употребил ту же силу, с какой ранее подчинил себе Байрона Хэдли, чтобы раздобыть все необходимое для библиотеки, и на моих глазах комнатушка, пропахшая скипидаром (до двадцать второго года в ней держали банки с краской и с тех пор по-настоящему даже не проветрили) и уставленная одними дайджестами и выпусками «Нэшнл джеографик», превратилась в лучшую тюремную библиотеку в Новой Англии.
Он действовал не спеша. На двери появился ящичек «Учет читательских предложений», и Энди терпеливо выбраковывал карточки с остроумными пожеланиями типа ДАВАЙТЕ КНИШКИ ГДЕ ТРАХАЮТ или ПОСОБИЕ ПО ИЗ ВРАЩЕНИЯМ. Он заказывал то, что отвечало более серьезным запросам. Списался с крупнейшими книжными клубами Нью-Йорка, и два из них – «Литературная гильдия» и «Книга месяца» – стали высылать ему все бестселлеры по экземпляру с максимальной скидкой. Он выяснил, что существует информационный голод на такие невинные увлечения, как поделки из мыла, резьба по дереву, фокусы и пасьянс. Он раздобыл соответствующую литературу. И, конечно, Эрла Стэнли Гарднера и Луиса Ламура, самый ходовой товар во всех тюрьмах. Есть две темы, которые никогда не приедаются заключенным: судебные разбирательства и жизнь на воле. А еще – что было, то было – он держал под конторкой коробку с дешевыми изданиями, содержащими «клубничку», выдавал их не каждому и следил за тем, чтобы книги возвращались в целости и сохранности. Впрочем, их быстро зачитывали до дыр.
В пятьдесят четвертом он начал слать запросы в сенат штата в Огасте. Стаммас, ставший к тому времени начальником тюрьмы, всячески подчеркивал, что Энди для него «свой парень». Он вечно околачивался в библиотеке, смолил с ним одну сигаретку и даже, случалось, по-отечески обнимал за плечи или похлопывал по спине. Этим он нас не мог ввести в заблуждение. Энди Дюфрен ни для кого не стал «своим парнем».
Так вот, Стаммас просвещал Энди, что на воле тот, возможно, и был банкиром, но та жизнь осталась в прошлом, и ему пора уже свыкнуться с новой, тюремной. Этой компашке бизнесменов-республиканцев из Огасты пиши не пиши, для них денежки налогоплательщиков, предназначенные для исправительных заведений, имели только три статьи расходов: толще стены, крепче решетки и больше охраны. Что касается сената штата, продолжал просвещать Стаммас, то обитатели Томастена и Шоушенка, Питсфилда и Саут-Портленда для них – человеческие отбросы. На то и срок дается, чтобы они хлебнули лиха, и с божьей помощью они его хлебнут по полной. А что из тюремной пайки хлеба приходится выковыривать долгоносиков, то это, извините, издержки производства.
В ответ Энди вежливо улыбался и спрашивал Стаммаса, что произойдет с бетонной панелью, если миллионы лет, в год по капле, на нее будет шлепаться вода. Стаммас весело смеялся и похлопывал его по спине. «Ты, старичок, столько не протянешь, но если бы у тебя был в запасе миллион лет, ты бы, конечно, с улыбочкой долбил себе в одну точку. Валяй, пиши. Я даже лично отправлю твои письма, если ты не забудешь оплатить почтовые расходы».
Энди не забывал. Как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним, и последним оказался он, Энди, – правда, к тому времени ни Стаммас, ни Хэдли уже не смогли это оценить. Поначалу все запросы на выделение фондов для библиотеки исправно отклонялись, и так до шестидесятого года, когда он получил чек на двести долларов, – сенат, скорее всего, выписал его в надежде, что Энди заткнется и отстанет со своими просьбами. Напрасные надежды. Энди почувствовал, что просунул одну ногу в дверную щель, и удвоил усилия: теперь он посылал два письма в месяц. В шестьдесят втором он получил четыреста долларов, а дальше до конца десятилетия в библиотеку поступало семьсот долларов ежегодно, как часы. К семьдесят первому эта сумма возросла до тысячи. Конечно, не бог весть что по сравнению с тем, что выделяется библиотеке средней руки в небольшом городке, и все же тысячи баксов достаточно, чтобы уставить стеллажи дешевыми изданиями рассказов о Перри Мейсоне и вестернами Джейка Логана. К моменту, когда Энди распрощался с нами, можно было зайти в библиотеку (вместо кладовки, где когда-то хранились банки с краской, она теперь занимала три комнаты) и выбр