о землю: одной рукой прикрывает глаза от яркого света молний, другая простерта вперед.
Мы подбежали и стали смотреть. Я сначала подумал, что у Верна просто разыгралось воображение. Жара, пиявки-кровососы, теперь еще гроза эта… вот он слегка и сдвинулся. У меня даже мелькнула мысль, что лучше бы так и было. Именно в тот миг я понял: не хочу видеть никакого трупа, хоть бы и крысиного.
Часть насыпи здесь размыли весенние дожди. У ремонтников то ли не нашлось времени ею заняться, то ли они пока не знали. Внизу образовался заболоченный, дурно пахнущий пятачок, покрытый травой и кустами. А из зарослей дикой куманики торчала бледная рука.
Мы перестали дышать. Я-то уж точно.
Ветер усилился – злобный, резкий, он дул сразу со всех сторон, кружился и хлестал наши потные разгоряченные тела. А мы его почти не замечали. Кажется, я боялся, что Тедди завопит «Десант, к прыжку!» – я бы тогда с ума сошел. И вообще, легче смотреть на тело целиком, а тут была только одна рука, безвольно обмякшая, ужасно белая, как у утопленника, пальцы растопырены. И мы сразу прониклись. Прочувствовали, что значит смерть. Образ этой руки встает передо мной всякий раз, когда я слышу или читаю о каком-нибудь убийстве. А дальше, «за кадром», лежало тело Рэя Брауэра.
Сверкали молнии, и раскаты грома перекрывали друг друга, словно состязаясь у нас над головами.
– Ч-ч-черт! – Крис не выругался, а скорее бессильно выдохнул.
Верн лихорадочно облизывал губы, будто попробовал какой-то неведомый деликатес и не мог понять, нравится ему или нет.
Тедди просто стоял и смотрел. Ветер трепал его грязные лохматые волосы, то открывая, то закрывая уши. Лицо у него было совершенно без выражения. Может, я что-то в нем и увидел, но тогда еще не понял.
По руке бегали туда-сюда черные муравьи.
Со всех сторон вдруг раздался громкий шепот, словно деревья заметили наше присутствие и решили нас обсудить. Это пошел дождь.
На руки и на голову падали здоровенные капли. Они сыпались всюду, и земля под ними на миг становилась темнее, но, быстро впитав долгожданную влагу, опять светлела. Эти крупные капли кончились быстро.
Я посмотрел на Криса, а он – на меня.
И тут все началось с новой силой, как будто там, наверху, включили душ. Шепот деревьев сменился трескучей бранью. Казалось, нас осуждают за нашу находку, и это было страшно. Про антропоморфизм – очеловечивание природы – я узнал уже в колледже, да и там только глупцы считали, что это исключительно литературный прием.
Крис прыгнул с насыпи. Волосы у него полностью намокли. Я прыгнул следом. Верн и Тедди поспешили за нами, однако мы первыми подошли к телу Рэя Брауэра. Он лежал ничком. Крис заглянул мне в глаза. Лицо у него было застывшее, суровое – и взрослое. Я кивнул в ответ на немой вопрос.
Думаю, Рэй не имел особых повреждений, так как он лежал здесь, а не на рельсах, и поезд сшиб его в тот момент, когда он пытался соскочить с дороги. От удара он перекувырнулся через голову, потому что ею он лежал к дороге, а руки вытянул вперед, словно ныряльщик перед прыжком в воду. Упал он прямо на заболоченный пятачок. Темно-рыжие волосы от сырости чуть завились на концах. Крови натекло не так чтобы до жути много. Куда больше отвращения вызывали муравьи. На мальчике была темно-зеленая рубашка и джинсы. В нескольких футах от тела валялись в кустах грязные кеды. Меня это озадачило: он – вот, а кеды – вон где. А потом я понял, почему так, и мне словно врезали ниже пояса.
Моя жена, дети, друзья – все думают, что здорово иметь такое воображение, как у меня: оно не только полезно для моей писанины, но, когда мне скучно, например, помогает мысленно прокрутить какое-нибудь кино. Они, в общем, правы, вот только мне это часто выходит боком. Воображение больно терзает меня своими остро сточенными как у дикаря-каннибала зубами. Я замечаю такое, что потом не дает мне спать по ночам… И вот теперь я увидел нечто подобное, увидел – и понял все с ужасающей ясностью. Рэя буквально выбило из обуви. Да, поезд именно выбил мальчика из кед, как выбил из его тела жизнь.
Эта мысль не давала мне покоя всю обратную дорогу. Мальчик – мертв. Он не заболел. И не спит. Никогда больше он не проснется утром, никогда его не прохватит понос от зеленых яблок, он не обожжется ядовитым плющом, не напишет контрольную. Он – мертвый. Совсем мертвый. Он уже не пойдет весной с приятелями собирать по кустам пустые бутылки. А первого ноября его не будет тошнить после горы съеденных хэллоуинских сладостей. Никого из девочек он не дернет за косичку. Никому не расквасит нос – и ему никто не расквасит. Сплошные «не сможет», «никогда», «никому», «уже не». Он – как севшая батарейка. Сгоревший предохранитель. Корзина для бумаг под учительским столом, из которой пахнет карандашной стружкой и апельсиновыми корками. Или как заброшенный дом с привидениями на окраине города – окна разбиты, табличку «НЕ ВХОДИТЬ» снесло ветром, на чердаке – летучие мыши, в подвале – сырость и черви. Мальчик умер, господа хорошие, умер. Я могу стараться весь день, но расстояние между его босыми ногами и старыми кедами – мне его не постичь. Всего два шага – и целая бесконечность. Мальчика разлучили с его кедами без всякой возможности на воссоединение. Он был мертв.
Под проливным дождем, вспышками молний и раскатами грома мы перевернули его на спину.
По лицу и шее ползали муравьи и жучки. Забегали под воротник и выбегали. Открытые глаза смотрели в разные стороны: один закатился так, что едва виднелся зрачок, а другой смотрел прямо в грозовое небо. Кровь, видимо, натекшая на губы и подбородок из носа, успела подсохнуть. Правая часть лица посинела от удара. Выглядел он, однако, не очень страшно. Помню, брат нечаянно шарахнул меня по лицу дверью, так у меня синяки были похуже, да еще кровища хлестала из носу. Притом поужинал я с аппетитом и даже добавки взял.
Тедди и Верн стояли рядом. Если бы смотрящий в небо глаз Рэя Брауэра мог нас видеть, мы показались бы ему могильщиками из фильма ужасов.
Изо рта у него выполз жук, прошелся по гладкой щеке, свалился в траву и улетел.
– Не, вы видали? – тонким голосом спросил Тедди. – Парень кишит жуками. Держу пари, у него и мозги…
– Тедди, заткнись, а? – сказал Крис, и Тедди с облегчением замолчал.
В небе мелькнула голубая молния – и отразилась в глазу Рэя.
Хотелось верить: он рад, что его нашли, причем нашли ребята его возраста. Тело уже начало раздуваться, и запах стоял неприятный, как будто здесь напукали.
Я отвернулся, ожидая, что меня стошнит, однако в желудке было пусто и спокойно. Я даже два пальца в рот сунул, мне хотелось, чтобы меня вырвало, хотелось избавиться от неприятного ощущения. Но желудок только дернулся разок и опять успокоился.
Ливень и гром полностью заглушили шум автомобилей, подъехавших по Харлоу-роуд, которая проходила буквально в нескольких шагах за болотцем. Заглушили они и шорох кустов, когда вся компания брела к нам от машин.
Об их приходе возвестил прорвавшийся сквозь шум дождя голос Туза Мэррила:
– Откуда же вы, черт вас возьми, про него узнали?
Мы подпрыгнули, как от щипка, а Верн даже вскрикнул. Ему показалось, признался он потом, что заговорило мертвое тело.
За болотцем была густая поросль, и она закрывала от нас дорогу. Туз Мэррил и Глаз Чемберс стояли бок о бок, едва видные, но через пелену дождя просвечивали их красные нейлоновые спортивные куртки – спортсменам такие выдают бесплатно, а прочие ученики могут купить. Мокрые волосы у них прилипли к щекам, по лицам стекала смесь воды и бриолина – словно искусственные слезы.
– Черт побери! – воскликнул Глаз. – Это ж мой мелкий братец!
Крис смотрел на него с открытым ртом. Его рубашка, потемневшая от воды, все еще была обвязана вокруг бедер. На голых плечах висел пропитанный водой рюкзак.
– Лучше проваливайте, – дрожащим голосом сказал он. – Это мы его нашли. И бабки – наши.
– Фиг вам, а не бабки. Мы сами о нем сообщим.
– Нет, не сообщите! – Я вдруг страшно разозлился. Надо было нам хоть немного головой думать; ясно же, что они обязательно явятся… Но нет, на этот раз они – старшие – не отнимут у нас то, что им хочется, не заберут, как обычно, словно так полагается, словно им такое право даровано свыше. Они приехали – вот что меня пуще всего разозлило. Прикатили на тачках. – Только попробуй, Глаз! Нас тут четверо.
– Уж мы попробуем, не волнуйся, – заверил Глаз; ветки позади него и Туза закачались, и вышли Чарли Хоган и Билли Тессио. Они вытирали мокрые от дождя физиономии и чертыхались. В животе у меня заворочался тяжелый шар. А через миг он даже потяжелел: следом за Чарли и Билли из-за деревьев появились Джек Маджет и Пушок Браковиц.
– А нас – вон сколько, – сказал Туз. – Так что давайте-ка…
– ВЕРН! – завопил Билли, и в голосе его слышалось: «Уж я с тобой разделаюсь!» Он затряс мокрыми кулаками. – Мелкий говнюк! Ты подслушивал под террасой! Сукин ты сын!
Верн вздрогнул.
Чарли Хоган нежно произнес:
– Ах ты чертов ублюдок, дерьма ты вонючего кусок. Сейчас ты у меня попляшешь.
– Да? – неожиданно каркнул Тедди. Глаза его за помутневшими стеклами очков бешено сверкали. – Ну, давайте, попробуйте! Давайте, большие парни!
Билли и Чарли не заставили себя упрашивать. Они двинулись к нам, и Верн снова вздрогнул – несомненно, вспомнив былые взбучки и представив грядущие. Вздрогнул, но не отступил. Рядом стояли мы, его друзья, с которыми он много чего преодолел, и уж мы-то не приехали сюда на машине.
Туз, однако, придержал Билли и Чарли, положив им руки на плечи.
– Послушайте-ка, ребята, – говорил он спокойно, словно вокруг нас не бушевали стихии. – Нас больше, и мы сильнее. Мы вам разрешаем свалить. Мне пофигу, куда. Притворитесь машинками: газуйте отсюда.
Братец Криса захихикал, а Пушок, восхищенный остроумием Туза, хлопнул его по спине. Нашел звезду эстрады местного разлива.
– Потому что заберем его – мы. – Туз ласково улыбнулся.