Стивенс помог мне выбраться из пальто, бормоча про скверную ночку; Дабл-ю-си-би-эс обещала ночью сильный снегопад.
Я согласился, что ночка действительно скверная, и вновь вгляделся в большую комнату с высоким потолком. Скверная ночка, ревущий огонь… и история о призраках. Я говорил, что в семьдесят три горячая кровь – дело прошлое? Может, и так. Но при этой мысли я ощутил в груди что-то теплое… что-то, не связанное с огнем, который был частью надежного, чинного приветствия Стивенса.
Думаю, дело в том, что была очередь Маккэррона рассказывать историю.
Я посещал дом 249Б по Тридцать пятой восточной улице на протяжении десяти лет, с почти – но не совсем – регулярными интервалами. Мысленно я называл это «мужским клубом», милой древностью из времен, что были до Глории Стайнем[45]. Однако даже сейчас я не уверен, что же это на самом деле – и как возникло.
В тот вечер, когда Эмлин Маккэррон рассказал свою историю – историю о методе дыхания, – в клубе насчитывалось человек тринадцать, хотя лишь шестеро из нас выбрались из дома в ту ветреную ледяную ночь. Я помню годы, когда клуб насчитывал всего восемь полноправных членов, – и годы, когда их было не менее двадцати.
Полагаю, Стивенс знает, как все это началось; в одном я уверен, он был там с самого начала, как бы давно это ни произошло… и, думаю, Стивенс старше, чем выглядит. Намного, намного старше. У него слабый бруклинский акцент, но он нещадно корректен и язвительно педантичен, будто английский дворецкий в третьем поколении. Сдержанность – часть его обаяния, которое зачастую сводит с ума, а легкая улыбка – закрытая на замки и щеколды дверь. Я никогда не видел клубных записей – если он их ведет. Никогда не получал счет на взносы – потому что их нет. Мне никогда не звонил секретарь клуба – нет никакого секретаря, а в доме 249Б по Тридцать пятой восточной нет телефонов. Нет коробки с белыми и черными шарами. И у клуба – если это действительно клуб – никогда не было названия.
Впервые я попал в клуб (как буду называть его и впредь) в качестве гостя Джорджа Уотерхауза. Он возглавлял адвокатскую контору, в которой я работал с 1951 года. Мое продвижение по службе – контора была одной из трех крупнейших в Нью-Йорке – было верным, но чрезвычайно медленным; я был трудягой, ишаком, чем-то вроде кернера… однако без истинного таланта или дара. Я видел людей, которые начинали одновременно со мной и продвигались вперед огромными шагами, в то время как я едва плелся, – и это не вызывало у меня особого удивления.
Мы с Уотерхаузом обменивались любезностями, посещали обязательный ужин, который фирма устраивала каждый октябрь, и не слишком общались до осени 196… когда в начале ноября он заглянул ко мне в кабинет.
Это само по себе было весьма необычным, и меня посетили черные мысли (увольнение), которые уравновешивали мысли эйфорические (внезапное повышение). Визит был странным. Уотерхауз стоял, прислонившись к дверному косяку, в жилете, на котором мягко поблескивал знак «Фи Бета Каппы»[46], и говорил дружеские неопределенности – ничто из сказанного не было существенным или значимым. Я все ждал, когда он закончит с любезностями и перейдет к сути: «А теперь о том деле Кэйси», или «Нас попросили изучить назначение мэром Салковица на…» Но, похоже, сути не было. Он посмотрел на часы и сказал, что было приятно со мной побеседовать, однако ему пора.
Я ошеломленно моргал, когда он обернулся и небрежно добавил:
– Обычно по четвергам я посещаю одно место, что-то вроде клуба. Преимущественно там собирается старое дурачье, но с некоторыми приятно провести время. Там отличный винный погреб, если вы знаток. А еще время от времени кто-то рассказывает хорошую историю. Почему бы не вам не зайти как-нибудь, Дэвид? В качестве моего гостя.
Я пролепетал что-то в ответ – даже сейчас не могу сказать, что именно. Меня потрясло его предложение. Оно звучало спонтанно – но никакой спонтанности не было в его глазах, синих англо-саксонских льдинках под кустистыми белыми завитками бровей. Я не помню, что ему ответил, потому что внезапно испытал уверенность: я ждал от него именно этого предложения, пусть туманного и загадочного.
Тем вечером Эллен встретила новости насмешливым раздражением. Я проработал с Уотерхаузом, Гарденом, Лоутоном, Фрейзером и Эффингемом около двадцати лет – и было ясно, что выше моей нынешней средней позиции мне не подняться. Эллен предположила, что это экономичная альтернатива золотым часам за выслугу лет.
– Старики болтают о войне и играют в покер, – сказала она. – Надо полагать, один такой вечерок – и ты с радостью будешь сидеть в научной библиотеке, пока тебя не отправят на пенсию… ах да, я поставила на лед две бутылки «Бекса». – И она сердечно меня поцеловала. Полагаю, она что-то заметила в выражении моего лица – Господь свидетель, Эллен научилась читать меня за годы, что мы прожили вместе.
Несколько недель ничего не происходило. Когда мои мысли обращались к странному предложению Уотерхауза – определенно странному, поскольку оно исходило от человека, с которым я встречался не больше дюжины раз за год и которого ежегодно видел на трех вечеринках, включая октябрьский корпоратив, – мне казалось, что я ошибся насчет выражения его глаз, что на самом деле он пригласил меня под влиянием момента и забыл об этом. Или пожалел – как неловко! Затем однажды вечером он подошел ко мне – мужчина, которому почти сравнялось семьдесят, по-прежнему широкоплечий и подтянутый. Я надевал пальто, разместив портфель между ног. Уотерхауз сказал:
– Если вы все еще желаете выпить в клубе, почему бы не сегодня?
– Ну, я…
– Отлично. – Он сунул мне в ладонь записку. – Вот адрес.
Тем вечером он ждал меня у подножия ступеней, и Стивенс открыл нам дверь. Вино оказалось великолепным, как и обещал Уотерхауз. Он не пытался «представить меня» (сперва я принял это за снобизм, но позже передумал), однако двое или трое присутствовавших сами представились мне. Одним из них был Эмлин Маккэррон, которому тогда уже шел восьмой десяток. Он протянул мне руку, и я коротко ее пожал. Его кожа была сухой, жесткой, почти черепашьей. Он спросил, играю ли я в бридж. Я ответил, что нет.
– И это чертовски хорошо, – сказал он. – Не могу придумать, что в этом веке нанесло интеллектуальной послеобеденной беседе больший вред, чем эта чертова игра. – И с этими словами он скрылся в полумраке библиотеки, где уходили в бесконечность полки с книгами.
Я огляделся в поисках Уотерхауза, но тот исчез. Чувствуя себя слегка неуютно и совсем неуместно, я подошел к камину. Как я уже упоминал, он был огромным – особенно для Нью-Йорка, где квартирные жители вроде меня с трудом могли представить излишество, позволявшее приготовить нечто большее, чем попкорн или тосты. В очаге дома 249Б по Тридцать пятой восточной улице можно было зажарить целого быка. Каминная полка отсутствовала; вместо нее над очагом изгибалась мощная каменная арка. В середине ее прерывал немного выступавший замковый камень. Он располагался на уровне моих глаз, и, хотя освещение было тусклым, я без труда смог прочесть выбитые на этом камне слова: «РАССКАЗ, А НЕ РАССКАЗЧИК».
– Держите, Дэвид, – произнес рядом со мной Уотерхауз, и я подпрыгнул. Оказалось, что он вовсе не бросил меня, а отлучился в некое неведомое место за напитками. – Вы предпочитаете «бомбейский мартини», верно?
– Да. Спасибо. Мистер Уотерхауз…
– Джордж, – перебил он. – Здесь я просто Джордж.
– Тогда Джордж, – согласился я, хотя мне казалось немного безумным называть его по имени. – Что все это…
– Ваше здоровье, – произнес он.
Мы выпили. Мартини был великолепен, и я сказал об этом, вместо того чтобы закончить вопрос.
– Баром заведует Стивенс. Он готовит отличные напитки. Любит говорить, что это маленькое, но жизненно важное умение.
Мартини притупил мои чувства дезориентации и неловкости (притупил, но сами чувства никуда не делись: я полчаса таращился в шкаф, гадая, что надеть, и наконец остановил выбор на темно-коричневых слаксах и почти сочетавшемся с ними пиджаке из грубого твида, надеясь, что не окажусь в толпе мужчин в смокингах либо джинсах и фланелевых рубашках… в любом случае, судя по всему, с одеждой я не слишком ошибся). Новое место и новая ситуация заставляют человека остро ощущать каждое социальное действие, даже самое незначительное, и в тот момент, со стаканом и непременным маленьким тостом в руке, я отчаянно надеялся, что не упустил никаких любезностей.
– Я должен расписаться в какой-нибудь гостевой книге? – спросил я. – В чем-то подобном?
Казалось, Уотерхауз слегка удивился.
– У нас ничего подобного нет, – ответил он. – По крайней мере, я так полагаю.
Он оглядел сумрачную, тихую комнату. Йоханссен шелестел своим «Уолл-стрит джорнэл». Я заметил Стивенса, появившегося в дверном проеме в дальнем конце комнаты; в белом коротком жакете он был похож на привидение. Джордж поставил стакан на журнальный столик и подкинул в огонь полено. В черное горло каминной трубы взвились искры.
– Что это означает? – спросил я, показав на слова на камне. – Есть идеи?
Уотерхауз внимательно, словно впервые, прочел надпись. РАССКАЗ, А НЕ РАССКАЗЧИК.
– Полагаю, идея у меня есть, – сказал он. – И у вас тоже может появиться, если вы придете сюда снова. Да, идея-другая у вас определенно появится. Со временем. Желаю приятного вечера, Дэвид.
Он отошел. И пусть это покажется странным, но, будучи брошенным на произвол судьбы в столь непривычной ситуации, я действительно приятно провел вечер. Хотя бы потому, что я всегда любил книги, а здесь был целый клад интересных экземпляров. Я медленно шагал вдоль полок, вглядываясь в корешки при тусклом свете, время от времени вынимая какую-нибудь книгу. Один раз я остановился, чтобы через узкое окно посмотреть на перекресток со Второй авеню дальше по улице. Я стоял и смотрел сквозь заинде