Не было никакой нужды совершать невозможное, засев за составление словарь на бумаге. За последние десять дней образы вытравили свой собственный словарь прямо в моем мозге. Нет необходимости сознательно наблюдать и запоминать, какой образ соответствует конкретной мысли; все свое бодрствование я провел в окружении тех же самых ассоциаций – они въелись в мои синапсы за счет простого повторения.
И теперь это начинает приносить свои плоды. Мне не нужен пластырь, чтобы знать, какие мысли, на мой взгляд, крутятся у меня в голове – но теперь он показывает мне и все остальное: слишком слабые и мимолетные детали, которые невозможно уловить при помощи одной лишь рефлексии. Не один, самоочевидный поток сознания – последовательность событий, определяемую самым мощным образом из всех, активных в конкретный момент времени – а все кружащиеся под ним потоки и водовороты.
Весь хаотичный процесс мышления.
Пандемониум.
Речь – это настоящий кошмар. Я практикуюсь в одиночестве, разговаривая с радио, но мой голос настолько нетверд, что я не решаюсь даже на телефонный разговор, пока не научусь избегать ступора и не отклоняться от намеченной цели.
Мне едва удается открыть рот, не ощущая дюжину образов слов и фраз, которые возносятся в ранг возможных , соревнуясь за возможность быть высказанными – и каскады, которые должны были за долю секунды схлопнуться до единственного варианта (раньше так, скорее всего, и было, иначе весь этот процесс был бы просто невозможен), продолжают нерешительно жужжать в силу одного лишь факта, что теперь все альтернативы стали доступны моему сознанию. Спустя какое‑то время я научился подавлять обратную связь – по крайней мере, настолько, чтобы избежать паралича. Но ощущения по‑прежнему довольно странные.
Я включаю радио. – Тратить деньги налогоплательщиков на реабилитацию равносильно признанию, что мы слишком рано выпустили их на свободу, – говорит дозвонившийся на станцию радиослушатель.
Каскады образов наполняют оголенный смысл слов множеством ассоциаций и связей…, которые уже спутаны с каскадами, конструирующими собственные ответы и вызывающими собственные ассоциации.
Я отвечаю так быстро, как могу: «Реабилитация обходится дешевле. А вы что предлагаете – держать людей под замком, пока они не станут слишком дряхлыми, чтобы снова преступить закон?» Когда я говорю, передо мной победоносно вспыхивают образы выбранных слов – в то время как образы, отражающие два‑три десятка других слов и фраз, начинают угасать только сейчас, как будто услышать мой фактический ответ было для них единственным способом убедиться в потере собственного шанса на жизнь.
Я повторяю эксперимент десятки раз, пока не начинаю четко «видеть» образы для всех возможных ответных реплик. На моих глазах они плетут в моем разуме замысловатые паутины смыслов, в надежде, что выбор падет именно на них.
Вот только… где и когда происходит этот выбор?
Ответа на этот вопрос у меня по‑прежнему нет. Когда я пытаюсь замедлить процесс, мои мысли сковывает паралич – но если мне удается получить отклик, любая попытка проследить за его динамикой оказывается тщетной. Спустя секунду или две, я все еще могу «видеть» бо льшую часть слов и ассоциаций, затронутых этим процессом…, однако отследить выбор реплики до его источника – до самого меня – все равно что пытаться найти виновного в столкновении тысячи машин по одному размытому снимку, на котором с большой выдержкой запечатлена вся неразбериха.
Я решаю сделать перерыв на час‑другой (Каким‑то образом я решаю). Ощущение разложения на кучу извивающихся личинок потеряло первоначальную остроту – но я все равно не могу до конца заглушить собственное восприятие пандемониума. Я мог бы попробовать снять пластырь – но риск медленной реакклиматизаци, которая может потребоваться, когда я снова его надену, вряд ли того стоит.
Стоя в ванной и бреясь, я перестаю смотреть себе в глаза. Хочу ли я пройти через это? Хочу ли наблюдать за отражением своего разума в тот момент, когда убиваю незнакомого человека? Что это изменит? Что докажет?
Это бы доказало, что внутри меня есть искорка свободы, к которой больше никто не может прикоснуться – и которую никто не может забрать. Это бы доказало, что я, наконец‑то, несу ответственность за все свои поступки.
Я чувствую, как что‑то поднимается внутри пандемониума. Как что‑то всплывает из его глубин. Закрыв оба глаза, я замираю, оперевшись на раковину – затем я открываю глаза и снова пристально смотрю в оба зеркала.
И, наконец, я вижу его поверх своего лица – замысловатый звездчатый образ, похожий на какое‑то придонное животное, касающееся своими тонкими нитями десяти тысяч слов и символов – имея в своем распоряжении всю машинерию мысли. Меня накрывает волна дежавю: этот образ я «видел» уже много дней. Всякий раз, как воспринимал себя в качестве субъекта, действующего лица. Всякий раз, когда размышлял о силе воли. Всякий раз, как мысленно возвращался к тому моменту, когда почти нажал на спусковой крючок.
У меня нет ни единого сомнения: это оно. То самое «Я», которое принимает все решения. «Я», которое свободно.
Я снова замечаю свой глаз, и образ начинает источать потоки света – не просто от вида моего лица, а от вида того, как я наблюдаю и знаю, что наблюдаю – и что могу в любой момент отвернуться.
Я встаю и изумленное разглядываю это чудо. Как мне его назвать? «Я»? «Алекс»? Ни одно из этих имен на самом деле не годится; они слишком многозначны. Я пытаюсь найти слово, образ, который бы дал самый мощный отклик. Отражение моего лица в зеркале, извне, вызывает едва заметное мерцание – но когда я ощущаю себя безымянно сидящим в темной пещере черепа – наблюдая за происходящим через глаза, управляя телом…, принимая решения, дергая за ниточки… образ распознает меня, вспыхивая ярким пламенем.
– Повелитель воли, – шепчу я. – Вот кто я такой.
Голова начинает пульсировать. Я позволяю созданному пластырем образу погаснуть.
Закончив бриться, я в первый раз за несколько дней осматриваю пластырь снаружи. Дракон, вырывающийся из своего иллюзорного портрета в попытке обрести трехмерность – или, по крайней мере, изображенный таковым. Я думаю о человеке, у которого украл пластырь и задаюсь вопросом, смог ли он хоть раз заглянуть в пандемониум так же глубоко, как и я.
Но такого просто не может быть – ведь тогда он бы ни за что не позволил мне забрать пластырь. Потому что теперь, когда перед моими глазами появился проблеск истины, я знаю, что расстался бы со способностью ее видеть лишь ценой собственной жизни.
Я выхожу из дома около полуночи, осматриваю местность, считываю ее пульс. Ритм, в котором сменяется активность местных клубов, баров, борделей, игровых домов и частных вечеринок, слегка отличается от ночи к ночи. Но меня не интересуют скопища людей. Я ищу место, куда человеку идти ни к чему.
Наконец, я выбираю стройплощадку, расположившуюся в окружении безлюдных офисов. Я нахожу клочок земли, закрытый от двух ближайших уличных фонарей большим контейнером у дороги, который отбрасывает черную треугольную тень. Я сажусь на промокший от росы песок и цементную пыль – пистолет и балаклава лежат наготове в пиджаке.
Я спокойно жду. Я научился терпению – бывали ночи, когда мне приходилось встречать рассвет с пустыми руками. Но чаще кто‑нибудь обязательно решает срезать путь. Или забредает не туда.
Прислушиваясь к звуку шагов, я отпускаю свой разум в свободное плавание. Я старюсь пристальнее следить за пандемониумом, пытаясь выяснить, удастся ли мне пассивно впитывать последовательность образов, размышляя о чем‑то другом… а затем заново проигрываю свои воспоминания, фильм о моих мыслях.
Я складываю пальцы в кулак, затем раскрываю его. Снова складываю и… оставляю как есть. Я пытаюсь поймать повелителя воли на месте преступления, тренируя свою способность исполнять желаемое. Воссоздавая картину, которую мне как будто бы удалось «увидеть», узор с тысячей щупалец отчетливо вспыхивает ярким светом – но память выкидывает странные фокусы: я не могу восстановить правильную последовательность событий. Каждый раз, когда я прокручиваю этот фильм у себя в голове, я вижу, что большая часть остальных образов, вовлеченных в процесс, загораются первыми , посылая каскады сигналов, которые сходятся в повелителе воли, заставляя вспыхнуть и его – что полностью противоречит известной мне истине. Повелитель воли загорается в тот момент, когда я, по моим же ощущения, делаю выбор… так как же этому поворотному моменту может предшествовать что‑либо, помимо мыслительного шума?
Я практикуюсь больше часа, но иллюзия не рассеивается. Может, дело в искаженном восприятия времени? В каком‑нибудь побочном эффекте пластыря?
Звук приближающихся шагов. Один человек.
Я натягиваю балаклаву и жду несколько секунд. Затем я медленно поднимаюсь на корточки и осторожно выглядываю из‑за края контейнера. Он прошел мимо, не оглядываясь назад.
Я направляюсь следом. Он идет быстрым шагом, засунув руки в карманы пиджака. Когда расстояние между нами сокращается до трех метров – достаточно близко, чтобы у большинства людей не возникло желания сбежать – я тихо говорю: «Стой».
Мельком взглянув на меня через плечо, незнакомец оборачивается. Он молод, лет 18 или 19, выше и, вполне вероятно, сильнее меня. Мне стоит быть внимательнее на случай какой‑нибудь глупой бравады. Не то чтобы он стал протирать от удивления глаза, но вид балаклавы, похоже, всегда вызывает на лицах людей выражение нереальности происходящего. Да, и еще атмосфера спокойствия: когда я не начинаю махать руками и выкрикивать ругательства из голливудских фильмов, некоторые люди оказываются не в состоянии поверить, что все это происходит на самом деле.
Я подхожу ближе. В одном ухе он носит бриллиантовую сережку‑гвоздик. Она совсем крошечная, но это лучше, чем ничего. Я указываю на нее, и незнакомец передает сережку мне в руки. Несмотря на свой мрачны