– Я знаю, – сказала Элса, снимая ведро с забора.
Она отвела Беллу в относительную прохладу амбара, привязала к центральному столбу и придвинула к корове табуретку для дойки. Взгляд ее невольно обратился к сеновалу – сена почти не осталось. Она почти не сомневалась, что Раф спал там прошлой ночью. Опять.
Элсе нравилось доить коров. Сначала она долго не могла научиться; пока Элса осваивала технику, Роуз бесконечно на нее цыкала, но все же она научилась, и дойка стала одним из ее любимых занятий. Ей нравилось сидеть рядом с Беллой, нравился сладкий запах парного молока, глухое звяканье, с которым первая струя ударяла о металлическое дно. Нравилось нести ведро с парным молоком в дом, наливать его в сепаратор и, поворачивая ручку, снимать густые желтые сливки, оставляя цельное молоко для семьи, а снятое – на корм животным.
Элса протянула руку к едва набухшему вымени, легонько прикоснулась к обветренным соскам.
Корова замычала от боли.
– Прости, Белла, – сказала Элса.
Она попробовала еще раз, как можно более осторожными движениями медленно потянула соски вниз.
Полилась струйка пыльно-коричневого молока с земляным запахом. Каждый день нужно было больше времени, чтобы добраться до белого, пригодного в пищу молока. Первые струи всегда такие грязные. Элса вылила коричневое молоко, ополоснула ведро и попробовала еще раз. Она никогда не сдавалась, как бы грустно ей ни было от стонов Беллы, сколько бы времени ни требовалось, чтобы получить чистое молоко.
В конце концов она выдоила молоко, но еще меньше, чем обычно, и выпустила бедную корову попастись. Мило и Бруно в конюшне тяжело фыркали и от голода пытались грызть деревянную дверь.
Запирая амбар, она услышала выстрел.
Это что еще?
Она повернулась, увидела свекра у свинарника. Он опустил винтовку. Последняя свинья рухнула на бок.
– Слава богу, – пробормотала Элса. Мясо детям.
Она помахала свекру рукой. Он погрузил мертвую свинью на тележку и повез ее в амбар, вывесить перед разделкой.
Мимо лениво прокатилось перекати-поле, подгоняемое ветерком. Элса проследила за ним взглядом до забора, где, несмотря на засуху, несмотря на ветер, упрямо росли колючки. Коровы ели эти колючки, раз ничего другого не было. И лошади.
Она отнесла молоко в дом и снова пересекла пыльный участок между амбаром и забором. Ветер срывал с нее платок, будто пытаясь задержать, остановить.
Перекати-поле – клубок колючек и едва зеленых стеблей. Гибких. Крепких. С шипами острыми, как иголки.
Элса достала из кармана фартука перчатки и надела. Пробираясь через колючие верхушки, она срывала зеленые побеги и складывала их в фартук, как в чашку.
Потом попробовала колючку на вкус.
Неплохо. Может быть, слегка потушить их на оливковом масле с вином, чесноком и пряными травами? Вдруг получится по вкусу как артишоки? Тони любит артишоки. Или, например, замариновать их…
Завтра она позовет всех собирать колючки и придумает, как их законсервировать.
К полудню она собрала столько стеблей, сколько уместилось в фартуке, и пошла домой.
Дети и Тони уже собирались обедать.
– Я нашел виноград, – сказал Энт, подпрыгивая на стуле от радости, что и он принес еду.
Элса потрепала его по волосам и сказала:
– Сегодня один мой знакомый мальчик будет купаться.
– Обязательно?
Элса улыбнулась.
– Я отсюда твой запах слышу.
Тони снял шляпу, на лбу у него была белая полоска. Он сел, в два глотка осушил стакан чая и вытер рот тыльной стороной ладони.
В кухню вошла Роуз и налила мужу красного вина. Тони принялся за аранчини.
Это было любимое семейное блюдо: рисовые шарики, фаршированные сливочным сыром, в томатном соусе с панчеттой и чесноком. Элса положила груду стебельков в миску и поставила ее у раковины.
– А это что такое? – спросила Роуз, вытирая руки о фартук.
– Стебли колючек. Думаю, я смогу приготовить их так, что они будут съедобными. Вкус у них почти как у артишоков.
Роуз вздохнула:
– Вот до чего дошло. Итальянцы едят лошадиную еду. Мадонна миа.
– А где Раф? – спросила Элса. – Мне нужно с ним поговорить.
– Я весь день папу не видел, – сказал Энт. – Я тоже искал.
Элса вышла на крыльцо, позвонила в колокольчик, приглашая к обеду, подождала, оглядывая ферму.
Лошади и фургон на месте – значит, в город он не уехал.
Может, он в их комнате.
Она вернулась в дом, поднялась в спальню. В солнечном свете некогда белые стены казались золотистыми. На нее смотрел большой Иисус в раме.
В почти пустой комнате стояли только кровать, комод, который она делила с мужем, и умывальник с овальным зеркалом, поймавшим ее отражение. Все, как должно быть, только…
От кровати тянулась какая-то полоса, будто под нее что-то задвигали или вытащили.
Элса приподняла покрывало и заглянула под кровать. Увидела свой чемодан, с которым вышла замуж, и коробку с детской одеждой, которую она хранила на всякий случай.
Чего-то не хватает. Чего?
Она опустилась на колени, чтобы разглядеть получше. Чего же не хватает?
Чемодана Рафа. Чемодана, который он упаковал много лет назад, чтобы ехать в колледж. И распаковал, когда отец оставил здесь ее, Элсу.
Она распрямилась, огляделась. Его одежда и шляпа исчезли с крючков у двери. Элса медленно встала и подошла к комоду, выдвинула верхний ящик.
Его ящик.
Там лежала одна голубая полотняная рубаха.
Глава десятая
Ей не верилось, что он ушел среди ночи, не сказав ни слова.
Она тринадцать лет прожила с ним, делила с ним постель, носила его детей. Она знала, что он никогда не был в нее влюблен, но это?
Она вышла из комнаты. Семья – ее семья, их семья – сидела за столом. Энт взахлеб рассказывал, как он нашел виноград.
Роуз увидела Элсу и нахмурилась.
– Элса?..
Элсе хотелось рассказать Роуз об ужасном открытии, хотелось, чтобы та обняла ее, но надо молчать, пока она не убедится. Может, он просто пешком пошел в город за… чем-то.
Со всеми своими вещами.
– У меня… дела, – сказала Элса, понимая, что Роуз ей не верит.
Она выбежала из дома и схватила велосипед Лореды. Изо всех сил крутя педали, она ехала по густой пыли, покрывавшей дорожку. Приходилось объезжать сухие ветки и корявые сучья, которые посрывала последняя пыльная буря. Элса притормозила у почтового ящика. Ничего.
В такую жару она не встретила ни одного автомобиля, ни одного фургона. Только птицы сидели на телефонных проводах. Коровы и лошади бродили, жалобно выпрашивая еду и воду. Фермеры выпускали своих животных на волю, не в состоянии ни зарезать их, ни позаботиться о них.
Когда Элса добралась до Тополиного, волосы у нее растрепались, косынка промокла от пота.
Она остановилась на Главной улице. Мимо прошуршало перекати-поле, царапнув голую лодыжку. Тополиное лежало неподвижно, точно под наркозом: магазины заколочены, никакой зелени, тополь, в честь которого назвали городок, почти засох; ветер там и сям вырвал доски из дощатой мостовой.
Элса подъехала к железнодорожной станции и слезла с велосипеда.
Может, он еще здесь.
В здании станции пустые скамейки. Грязный пол. Питьевой фонтанчик только для белых.
Она приблизилась к кассе. В арке окошечка сидел мужчина в пыльной белой рубашке с черными нарукавниками.
– Здравствуйте, мистер Мак-Элвейн.
– Здрасьте, миссис Мартинелли.
– Мой муж был здесь недавно? Он купил билет?
Кассир смотрел на бумаги на своем столе.
– Пожалуйста, сэр. Не заставляйте меня вас умолять, выпытывать у вас правду. Для меня это и так достаточно унизительно, вы согласны?
– У него не было денег.
– Он сказал, куда хочет уехать?
– Лучше вам этого не знать.
– Нет, скажите.
Кассир посмотрел на нее и вздохнул:
– Куда угодно, только бы не оставаться здесь.
– Он так сказал?
– При этом он чуть не плакал. Может, вам от этого станет легче.
Мужчина достал смятый, запачканный конверт и протолкнул его через железную решетку кассы:
– Он просил передать это вам.
– Он знал, что я приду?
– Жены всегда приходят.
Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.
– Может, если у него не было денег, он…
– Он сделал то же, что и все.
– Все?..
– Мужчины по всей стране бросают свои семьи. Мужья и жены бросают детей и родных. Я никогда ничего подобного не видел. Мужчина в округе Симаррон убил всю свою семью, а потом уехал.
– Куда же они едут без денег?
– На Запад, мэм. В основном. Запрыгивают на первый же поезд, который проходит через город.
– Может, он вернется.
Кассир вздохнул:
– Еще никто из них не возвращался.
Элса остановилась, выйдя из здания станции. Вскрыла письмо Рафа медленно, будто оно могло загореться. Слова на грязной и смятой бумаге кое-где расплылись. От его слез?
Элса,
Прости меня. Я знаю, слова ничего не значат, может быть, только сделают хуже.
Я умираю здесь, вот и все, что я знаю. Еще один день на этой ферме, и я приставлю пистолет себе к виску. Я слабый. Ты сильная. Ты любишь эту землю и эту жизнь так, как я никогда не смогу полюбить.
Скажи моим родителям и детям, что я их люблю. Вам всем будет лучше без меня. Пожалуйста, не ищите меня. Я не хочу, чтобы меня нашли. Я все равно не знаю, куда я еду.
У Элсы даже слез не было.
Душевная боль так долго была частью ее жизни, что сделалась и частью ее самой, как цвет волос или легкая сутулость. Иногда она смотрела на мир сквозь боль, как сквозь линзу, а иногда боль служила шорами, которые она надевала, чтобы не видеть. Но боль никогда никуда не девалась. Элса считала, что сама повинна в этой боли, она отчаянно пыталась докопаться до ее сути, но так и не смогла найти в себе дефекта, который был бы в ответе за боль. Родители видели его. Отец так точно. И ее младшие, более красивые сестры. Они все чувствовали, что Элсе чего-то недостает. Лореда, конечно, тоже видит.