Женщины разом уставились на Элсу. Разговоры затихли, а потом и вовсе прекратились.
И с чего она решила, что чистое платье из мешковины и ванна ей помогут? Ей здесь не место. Как она могла подумать иначе?
Нет. Это Америка. Я мать. Я здесь ради детей.
Шаг вперед.
Женщины смотрят на нее. Хмурятся.
Она подошла к накрытому столу, налила себе кофе, взяла сэндвич. Поднесла его ко рту чуть подрагивающей рукой.
Дама средних лет в твидовом жакете и юбке, в туфлях на каблуках отделилась от остальной компании. Тугие локоны выглядывали из-под фетровой шляпы с лентой. Решительно приблизившись к Элсе, она вздернула брови.
– Я Марта Уотсон, председатель родительского комитета. Полагаю, вы заблудились.
– Я пришла на родительское собрание. Мои дети учатся в этой школе, и меня интересует программа.
– Люди вроде вас не определяют нашу программу обучения. От вас в школе одни болезни и неприятности.
– У меня есть право быть здесь, – сказала Элса.
– Действительно? И постоянный адрес здесь есть?
– Ну…
– И школа финансируется за счет ваших налогов?
Женщина наморщила нос, как будто от Элсы дурно пахло, и отошла. Хлопнула в ладоши, сказала:
– Ну что, мамочки. Нам нужно запланировать лотерею по случаю окончания учебного года. Собрать деньги, чтобы открыть для грязных мигрантов отдельную школу.
Женщины стянулись к Марте, точно утята к маме-утке.
Элса поступила так, как она всегда поступала, когда сталкивалась с насмешками и презрением. Чувствуя себя проигравшей, она вышла на опустевший школьный двор.
Она почти дошла до шеста с флагом, но вдруг остановилась.
Нет.
Она больше не желает так себя вести. Не такой матерью она хотела быть. Эти женщины посмотрели на нее и осудили ее, возомнили, будто знают, что она такое. Определили ее в отребье.
Но она не отребье. И дети ее точно не отребье.
У тебя получится.
Правда?
Да они обнаглели, Элса. Вот что сказала бы Роуз. Не уступай им, иначе с такими не справиться.
Будь смелой, сказал бы дедушка Уолт. Притворись смелой, если надо.
Сжав ремешок сумочки, она вернулась в школу. У двери библиотеки остановилась, но ненадолго, затем решительно открыла дверь.
Женщины (вот же вылитые гусыни, подумала Элса) повернулись к ней. Разинули рты.
Марта постаралась взять контроль над ситуацией.
– Мы же вроде сказали вам…
– Я слышала, – ответила Элса. Внутри ее так и трясло. Голос дрожал. – А теперь вы выслушайте меня. Мои дети ходят в эту школу. Я буду участвовать в собрании. И точка.
Она села с краю, у двери, свела колени и поставила на них сумку.
Марта сверлила ее взглядом, поджав губы.
Элса не двигалась.
– Ладно. Вежливости и воспитанию насильно не научишь. Дамы. Садитесь.
Женщины расселись, стараясь держаться как можно дальше от Элсы.
Всю встречу – а она продолжалась больше двух часов – никто на нее не смотрел. Женщины старательно избегали ее, разговаривая между собой возмущенными голосами. Грязные мигранты… живут как свиньи… вши… не могут по-другому… нельзя позволять им думать, будто здесь их место…
Элса все поняла, но ей было плевать на этих высокомерных дамочек. Она почти развеселилась. Хоть раз в жизни она не позволила указать, где ее место.
– Собрание закончено, – объявила Марта.
Никто не двинулся с места. Женщины сидели, глядя на Марту.
Элса поняла.
Они не хотят идти мимо нее.
Они заразные, знаете.
Элса притворно чихнула. Женщины дружно дернулись.
Элса встала, шагнула к двери. Оглянулась на стол – там так и стояла почти нетронутая еда: маленькие сэндвичи с арахисовым маслом и пикулям на магазинном хлебе с обрезанными корочками, фаршированные яйца, фруктовый салат и тарелка с печеньем.
Почему бы и нет?
Они все равно думают, что она грязная оки. Так разве бродячая собака не кидается на объедки?
Элса взяла тарелку с печеньем и вытряхнула в сумочку. Стянула с головы платок и уложила в него сэндвичи. Застегнула сумочку.
– Не беспокойтесь, дамы, – сказала она, обернувшись от двери. – В следующий раз угощение за мной. Уверена, вам всем понравится рагу из бельчатины.
И вышла из библиотеки, слегка хлопнув дверью.
Через полчаса до Элсы долетел запах из лагеря, где в страшной скученности люди жили в антисанитарных условиях, усугубившихся в майскую жару.
Лореда и Энт сидели возле палатки на ящиках и играли в карты. Лореда поставила чечевицу тушиться. Из короткой металлической трубы печки вырывался дым и плыл по воздуху.
Увидев Элсу, Энт быстро вскочил и бросился к ней, но Лореда осталась сидеть. Она только подняла голову и сказала «привет» сквозь стиснутые зубы, как недавно вошло у нее в привычку.
Энт достал рваную местную газету, испещренную пятнами. На титульной странице заголовок жирным шрифтом: «Мигранты, наводнившие штат, – рассадник криминала. В Калифорнию ежедневно въезжает тысяча человек».
– Я нашел эту газету в школьной мусорке. И украл. На растопку.
– Брать из мусорки можно, это не кража, – возразила Лореда.
– У меня для вас сюрприз, – сказала Элса.
– Хороший сюрприз? – спросила Лореда, не поднимая головы. – Или еще что-нибудь плохое случилось?
Элса легонько подтолкнула Лореду носком туфли.
– Хороший. Пойдем.
Она отвела детей к палатке Дьюи, откуда доносился запах свежего кукурузного хлеба.
Элса громко поздоровалась.
Полог поднялся. Пятилетняя Люси в мешковине с прорезями вместо платья, худенькая, как стебелек люцерны, стояла так близко к четырехлетней Мэри, что две девочки казались одним существом.
Люси улыбнулась, показав две дырки вместо зубов.
– Миссис Мартинелли, а зачем вы пришли?
– Я вам кое-что принесла, – ответила Элса.
В мутной темноте палатки, где пахло потом, Джин сидела на ящике и шила при свете свечи.
– Элса. – Она встала.
– Выходи, – позвала Элса. – Я угощение принесла.
Они собрались перед палаткой у маленькой печки, где в чугунной сковородке пекся кукурузный хлеб.
Джин села на колченогий стул. Четверо детей плюхнулись на траву, скрестили ноги и принялись ждать.
Элса открыла сумку и достала печенье.
– Ух ты! – закричал Энт.
Глаза у него так и вспыхнули, он в ожидании сложил ладони ковшиком.
Элса вложила печенье, посыпанное сахарной пудрой, в каждую пару грязных детских рук, затем протянула сэндвич с арахисовым маслом и маринованным огурчиком Джин, но та покачала головой:
– Детям нужнее.
– Тебе тоже нужно есть.
Джин вздохнула. Взяла сэндвич, откусила от него и тихонько застонала.
Элса попробовала печенье. Сахар. Масло. Мука. Один кусочек вернул ее в прошлое, на кухню Роуз.
– Как все прошло? – нерешительно спросила Джин.
– Меня выбрали председательницей. Поинтересовались, где я платье покупала.
– Ты шутишь, да?
– Я забрала всю еду, которую они принесли. Это стало кульминацией собрания.
– Я тобой горжусь, Элса.
Элса не могла вспомнить, когда кто-нибудь ей такое говорил. Даже Роуз. Удивительно, как одна простая фраза может поднять настроение.
– Спасибо, Джин.
Дети убежали, смеясь. Они будто ожили от одной печенюшки, это удивило Элсу и почти обнадежило. Потом она накормит их еще и сэндвичами.
Когда они остались одни, Джин сказала:
– У меня беда, Элса.
– Что стряслось?
Джин положила руку на плоский живот и печально посмотрела на Элсу.
– Ребенок? – прошептала Элса и опустилась на ящик рядом с Джин.
И ему предстоит родиться здесь?
О господи.
– Как я его прокормлю? Не думаю, что у меня будет молоко.
Раньше Элса непременно ответила бы: «Бог поможет» – и поверила бы этим словам, но ее веру постиг тот же кризис, что и всю страну. Теперь женщины могли рассчитывать только друг на друга.
– Я тебя не оставлю. Может, вот так Господь и помогает. Он поставил меня на твоем пути, а тебя на моем.
Джин взяла Элсу за руку. Элса до сих пор не знала, как друг способен изменить жизнь. Как один человек может придать тебе сил, не дать упасть.
Глава двадцать вторая
Дорогие наши Тони и Роуз!
Июнь в Калифорнии прекрасен. В хлопковых полях вспыхнули красные цветы. Представьте, эти поля тянутся на тысячи акров, а вдали виднеются горы.
Наши друзья обещают, что когда придет время собирать хлопок, работы хватит всем.
Должна признаться, мне трудно представить, что я работаю в поле на хозяина. Конечно, при этом я вспомню о вас и о многих счастливых часах, когда мы вместе работали на винограднике, в саду и огороде.
Мы по вам скучаем, часто вас вспоминаем, надеемся, что все у вас хорошо.
С любовью,
В июне оказалось, что если Элса проснется в четыре утра и встанет в очередь вместе с Джебом и его мальчиками, то, скорее всего, удастся найти работу: пропалывать сорняки и прореживать хлопок на полях. Почти каждый день она трудилась по двенадцать часов за пятьдесят центов. Платили мизер, но Элса экономила, и они кое-как сводили концы с концами. Когда у Лореды совсем износились башмаки, Элса не стала покупать новые, а лишь вырезала из толстого картона стельки и вложила в ботинки.
Сегодня после долгого утомительного дня она шла домой вместе с другими обитателями лагеря, которые трудились на «Фермах Уэлти», – этой компании принадлежали почти двадцать тысяч акров хлопка в Калифорнии. Ближайшее поле находилось в трех милях к северу от лагеря, за городком Уэлти.
Рядом шагал Джеб со своими сыновьями.
– Толкуют, будто «Уэлти» планируют срезать оплату, – сказал он.
– Как можно платить еще меньше? – спросила Элса.
Другой мужчина ответил:
– Столько отчаявшихся людей хлынуло в этот штат. Я слышал, приезжает больше тысячи в день.