Они уже поужинали – миска водянистой фасоли да кусок хлеба, испеченного в сковородке. Элса сидела на перевернутом ведре у дровяной печки, на коленях у нее стояла открытая металлическая коробка. Энт сидел рядом со своей драгоценной рождественской шоколадкой «Хершиз» – каждый день он откусывал по малюсенькому кусочку. Лореда в палатке перечитывала «Нэнси Дрю и потайную лестницу». Элса считала деньги, снова.
– Элса! Начинается!
Услышав голос Джин, Элса вскочила с такой поспешностью, что чуть не перевернула коробку с деньгами.
Ребенок.
Энт посмотрел на мать:
– Что случилось?
Элса бросилась в палатку и спрятала коробку с деньгами.
– Лореда, пойдем со мной.
– Куда?..
– Джин рожает!
Элса побежала к палатке Дьюи. Малышка Люси стояла снаружи и захлебывалась в плаче.
– Лореда, отведи девочек к нам. Скажи им, чтобы сидели с Энтом, пока ты их не заберешь. Потом приходи помочь мне.
Элса вошла в темную, сырую палатку Дьюи.
Горел один фонарь, едва разгоняя тени. Она видела лишь темные очертания коробок с запасами продуктов, самодельной ванны.
Джин лежала на боку на матрасе, она не двигалась и словно даже не дышала.
Элса встала на колени рядом.
– Привет. – Она потрогала влажный лоб Джин. – А где Джеб?
– В Нипомо. Надеется устроиться на сбор горошка, – задыхаясь, ответила Джин. – Что-то не так.
Что-то не так. Элса знала, что стоит за этими словами, каждая женщина, которой приходилось терять ребенка, знает это. В такие минуты материнский инстинкт заявляет о себе во весь голос.
В палатку пробралась Лореда.
– Помоги мне ее поднять, – сказала Элса дочери.
Вместе они подняли Джин. Та тяжело оперлась на Элсу.
– Я отвезу тебя в больницу.
– Какой… толк.
– Что значит – какой толк? Тут у нас не простуженный ребенок, Джин. Это экстренный случай.
– Они… не станут…
Лицо Джин исказилось – снова начались схватки.
Элса и Лореда уложили Джин на пассажирское сиденье грузовика.
– Присмотри за детьми, Лореда.
Элса завела мотор, включила фары, и машина затряслась по замерзшей грязи.
– Я не могу… – выдавила Джин, вцепившись в ручку. – Возвращайся…
Опять схватки.
Элса свернула на парковку больницы; сколько же денег ушло на это электрическое освещение?..
Она нажала на тормоз.
– Подожди здесь. Тебе помогут.
Элса ворвалась в больницу, бегом промчалась по коридору и остановилась у стойки регистратуры.
– Моя подруга рожает.
Женщина подняла голову, нахмурилась, наморщила нос.
– Да, да. Я воняю, – сказала Элса. – Я грязная мигрантка. Я понимаю. Но моя подруга…
– Эта больница для калифорнийцев. Знаете, для тех, кто платит налоги. Для граждан, а не бродяг, которые хотят все получить задаром.
– Пожалуйста, будьте человеком…
– Это вы-то говорите мне быть человеком? Да вы посмотрите на себя. Из вас дети выскакивают, как пробка из бутылки шампанского. Найдите повитуху из своих.
Женщина встала. Какая же она раскормленная, какие пухлые у нее руки. Достала из ящика пару резиновых перчаток.
– Извините, но правила есть правила. Могу дать вам это, – она протянула перчатки.
– Прошу вас. Я готова убирать, мыть полы. Выносить судно за больными. Что угодно. Только помогите.
– Если все так плохо, как вы пытаетесь представить, то зачем вы впустую тратите время?
Элса схватила перчатки и побежала к грузовику.
– Они нам не помогут, – процедила она. – Видимо, добрым, богобоязненным жителям Калифорнии все равно, выживет ли ребенок.
Грузовик летел обратно в лагерь на максимальной скорости, Элса с трудом дышала от ярости, рвавшейся наружу.
– Быстрее, Элса.
Элса помогла Джин войти в сырую палатку.
– Лореда! – закричала она.
Дочь влетела в палатку, столкнулась с Элсой.
– Почему вы вернулись?
– Нас не приняли.
– Как…
– Нужна вода. Вскипяти побольше.
Лореда не двинулась с места, и Элса не выдержала:
– Быстрее!
Лореда исчезла.
Элса зажгла керосиновую лампу и помогла Джин лечь на матрас.
Джин корчилась от боли, она сжимала зубы, чтобы не закричать.
Элса опустилась на колени рядом с ней, погладила подругу по волосам.
– Кричи, не стесняйся.
– Уже скоро, – проговорила Джин, тяжело дыша. – Не пускай… сюда… детей. Ножницы вон… в коробке. И веревка есть.
Снова схватки.
Джин скорчилась от боли, и Элса поняла, что осталось всего несколько минут. Она выскочила наружу, кинулась к своей палатке, не обращая внимания на детей, которые испуганно таращились на нее. Нет времени их успокаивать. Она сгребла газеты, которые они берегли, и опрометью вернулась в палатку Джин. Расстелила газеты на земляном полу – хорошо, что не жидкая грязь.
Перед глазами мелькнул заголовок: «Вспышка тифа в лагерях мигрантов».
Элса помогла Джин переместиться на газеты. Надела перчатки.
Джин закричала.
– Давай! – сказала Элса.
– Рожаю! – закричала Джин.
Элса быстро переместилась к раздвинутым ногам Джин. Показалась голубая макушка, покрытая слизью.
– Вижу головку, – сказала Элса. – Тужься, Джин.
– Я слишком…
– Я знаю, что ты устала. Тужься!
Джин покачала головой.
– Тужься! – заорала Элса. Взглянула на подругу, увидела страх в ее глазах и мягко сказала: – Я понимаю.
И она действительно понимала, как Джин страшно. Младенцы погибают даже в самых прекрасных условиях, а сейчас условия были далеки от прекрасных. Но дети и выживают, несмотря ни на что.
– Тужься, – велела она, отвечая на страх Джин спокойствием.
Младенец выскользнул в потоке крови на руки Элсы, затянутые в перчатки. Девочка, слишком крохотная, будто не до конца развившаяся. Не больше мужского ботинка. Синюшная.
В Элсе зарокотала ярость. Нет. Она стерла слизь и кровь с крошечного личика, очистила ротик, она умоляла: «Дыши, крошка, дыши».
Джин приподнялась на локтях. Похоже, она и сама не могла дышать.
– Она не дышит, – прошептала Джин.
Элса попыталась вдуть в ребенка воздух. Рот в рот.
Без толку.
Она шлепнула ее по синей попке:
– Дыши!
Все без толку.
Без толку.
Джин показала на соломенную корзинку. Там лежало мягкое одеяльце цвета лаванды.
Элса осторожно обрезала пуповину и медленно распрямилась. Ее трясло. Она завернула крошечную, неподвижную девочку в одеяло.
Слезы мешали видеть. Элса протянула ребенка матери.
– Девочка, – сказала она, и Джин приняла дочку с разрывающей душу нежностью. Поцеловала синий лобик.
– Я дам ей имя Клея, в честь моей мамы.
Имя.
Сама суть надежды. Начало личности, переданное с любовью. Джин что-то шептала в маленькое ухо. Элса вышла из палатки, у нее разрывалось сердце.
Лореда ходила взад-вперед около палатки.
Элса посмотрела на дочь, увидела в ее глазах вопрос и покачала головой.
– О нет, – прошептала Лореда и вся съежилась.
Лореда повернулась и исчезла в своей палатке, прежде чем Элса попыталась ее утешить.
Элса не могла сделать ни шага. Перед глазами стояла ужасная картина: ребенок, появляющийся на свет на скомканной газете, брошенной на земляной пол.
Я дам ей имя Клея.
Как Джин вообще сумела это выговорить?
Элсу душили слезы, и она была бессильна их унять. Она плакала так, как не плакала с тех пор, как Раф бросил ее, плакала, пока в ней не осталось никакой влаги, пока она не иссохла, как земля, покинутая ими.
Поздним вечером Лореда закончила выкапывать яму и отбросила лопату.
Они ушли далеко от лагеря, отыскали поляну в окружении деревьев, там стояла непроглядная темень, такая же, как та, что лежала на душе у двух женщин и девочки.
Гнев переполнял Лореду, она не могла с ним справиться, она чувствовала, как он отравляет ее изнутри. Она никогда не испытывала такого всепоглощающего гнева – даже когда папа их бросил. Она изо всех сил стискивала зубы, чтобы не закричать.
А мама… только посмотрите на нее. Стоит с мертвым ребенком, завернутым в чистенькое одеяльце, такая печальная.
Печальная.
От этого зрелища гнев в Лореде лишь усилился. Не время сейчас печалиться.
Она сжала кулаки, но на кого ей наброситься? Миссис Дьюи едва держалась на ногах. Похожа на призрак.
Мама опустилась на колени, осторожно положила мертвого младенца в могилку и стала читать молитву:
– Отче наш…
– Черт, кому ты молишься? – процедила Лореда.
Мать вздохнула и медленно встала.
– У Бога свои…
– Если ты мне скажешь, что у Бога на нас свои планы, я закричу. Клянусь, что закричу.
Голос у нее прервался. Лореда почувствовала, что плачет, но не от печали, а от ярости.
– Он позволил нам жить вот так. Хуже, чем бродячим собакам.
Мать коснулась щеки Лореды:
– Дети умирают, Лореда. Я потеряла твоего брата. Бабушка Роуз потеряла…
– ВСЕ ЭТО НЕПРАВДА! – заорала Лореда. – Ты трусливая, живешь здесь, заставляешь нас жить здесь. Почему?
– Ох, Лореда…
Лореда знала, что зашла слишком далеко, что ее слова слишком жестоки, но никак не могла остановить эту ярость, притормозить ее.
– Если бы папа был здесь…
– Что? – сказала мама. – Что бы он сделал?
– Он бы не позволил нам жить вот так. Хоронить младенцев в темноте, работать до кровавых мозолей, стоять в очереди за банкой молока от правительства, смотреть, как все вокруг болеют.
– Он нас бросил.
– Он бросил тебя. Мне нужно сделать то же самое, выбраться отсюда, пока мы все здесь не сдохли.
– Ну так иди. Беги. Поступай, как он.
– Может, и пойду!
– Хорошо. Иди.
Мать наклонилась, подняла лопату, начала засыпать могилу.
Глухо падали комья земли.
Через несколько минут уже и видно не будет, что здесь похоронен ребенок.
Лореда побрела обратно через грязный лагерь, мимо палаток, переполненных людьми, мимо облезлых собак, которые выпрашивали объедки у людей, питающихся объедками. Она слышала кашель и детский плач.