— Сказано же у Честертона, не помню уже, где именно: «В прежнее время грифон не был обыденным и смешным, не был он и непременно злым. Грифон был связан не со злом, а с добром; от этого его боялись не меньше. Добродетель не была тихой и безобидной, она сотрясала мир, повергала ниц и требовала у Бога пищу себе!»
Договорив сентенцию, кардинал недоуменно поднял обе руки к середине груди. Отшатнулся — а потом и вовсе упал. За его спиной открылся молодой священник; Акаги добрую минуту не могла отыскать его даже в новой своей нечеловеческой памяти. Молодой человек за это время успел вытереть об алую мантию кардинала длинный прямой кинжал. Закончив, парень убрал оружие в богато украшенные ножны — чуть ли не с музейной биркой — и посмотрел на экран:
— Кстати, о терминологии. Вам, как ученому, может быть интересно. Вот — «мизерикорд», — парень поднял ножны, — и есть «кинжал милосердия». Доктор Акаги… Если она и правда доберется до вас..
— Что?!
— Так вы даже не знаете, что она сбежала?
Папа Римский, внезапно сообразила Рицко. Епископ римский. Слуга слуг божьих… Не хотелось бы узнать, какие у бога водятся дворецкие, кравчие, и другие — старшие — слуги. С другой стороны, при таком-то первосвященнике за веру можно не переживать.
Убийца думал о другом:
— Доктор Акаги, шантажировать меня бесполезно. Если даже вы записали все происходящее — после триумфа киностудии Тумана вам никто не поверит. Скажут, что всех играли ваши же русалки. Я позабочусь. Престол немедленно издаст обращение, что-де кардинал погиб на посту от коронарной недостаточности. Острой, — изящная твердая рука шлепнула по ножнам, — и коварный Туман, враг рода человеческого, тотчас воспользовался этим в своих гнусных манипуляторских… И так далее, и тому подобное.
Или вас беспокоит моральная сторона дела? Что ж, если мы обманули миллионы искренних верующих по всей Земле — почему не обмануть недоброго старика, выжившего из ума? Или вам понравятся крестоносцы с термоядом? Он уже навербовал полста тысяч сволочи, мне сейчас надо куда-то их пристроить, минимизировать ущерб, так сказать…
Акаги не отвечала, но беловолосый ее и не слушал. Присев к убитому, парень провел рукой по лицу кардинала — лицо уже отекло к полу, заострив нос и неприятно провалив щеки.
— Он любил классическую музыку и довольно хорошо понимал фрески. Он же когда-то был реставратором из лучших… И вообще, неплохим человеком. Но, вступив на доску, он сделался фигурой. Пусть и важной, не менее ферзя. Только на поле имеют значение лишь две вещи. Первое — насколько быстро ты убираешь с доски другие фигуры. И второе — насколько ты ловок в защите, чтобы не убрали тебя.
Мужчина поднялся легким движением, совершенно не сочетающимся с длинным подолом, седыми волосами, скорбной скобкой губ.
— Сколько вам лет?
— За эти полгода я постарел приблизительно на порядок. Доктор Акаги… Акаги-сан, так правильно? Я ведь просто по должности обязан иметь представление о наличии бога. Они все… Все смотрят на меня. И ждут. Но у меня нет ничего, кроме веры. Мне просто нечего им дать.
И я понимаю… Понимаю князя Дандоло. Заменить веру знанием — достаточно сильный соблазн, и к тому же очень простой. Он хотел знать. Знать как можно точнее. А мы не наука, мы — вера, это диаметрально противоположные вещи. Его долг и обязанность были не докапываться — верить.
— Я думаю о другом, — Рицко побарабанила пальцами по краешку стола. — Тюрьма без кнут-вируса туманника не удержит. А ключ к вирусу, как я понимаю, ей сдал Джеймс. Ему же вшивали управление в рамках той программы «Соленый Берег», еще когда он мальчиком на побегушках был в этом своем ЦРУ… Для квантового канала каменные стены не преграда, тут ваш многовековой опыт несколько устарел.
Откинувшись на стуле, доктор Акаги вынесла решение:
— Придет ко мне — загребетесь отбивать! Если планете нужна я со всеми моими достоинствами и умениями — значит, Пенсакола будет жить.
— Но ущерб!
— Кардинал подсказал способ. Искупление делом. Глубарей утихомирит. Ядра туманников отдаст. Было государство Тумана — потеснятся, будут еще и глубинные. Море всех принимает, оно громадное.
— Но убитые!
— Ваш бог — бог милосердия, вы же сами говорили это еще во времена Перекрестка!
— Так это наш бог. А остальные?
— Остальные, — Рицко улыбнулась, — пока еще способны на милосердие и без божьей помощи.
— Помощь нужна, курсант?
— Так точно, товарищ полковник.
— А куда направляетесь?
— В Токио, встретить СТ-17.
— Конвой из Сиэтла, вот как? А кто там у вас?
— Человек.
— В конвое — и вдруг человек? Пойдемте-ка к военному коменданту.
Егор хмыкнул: сразу надо было идти, ясно же, чем закончится. Нет, в кассе отстоял, как порядочный. Ну и выстоял: билетов нет и не предвидится.
— О, — сказал комендант, — Ромео!
— И что, уже весь город знает?
Полковник, приведший Егора, закрыл дверь кабинета. Переглянулся с комендантом — и оба захохотали, хлопая ладонями по черным форменным штанам:
— Егор! Мы же тут гарнизон! Да, большой. Но гарнизон! Если офицер начинает в библиотеку ходить, уже завтра девчонкам каталоги с кружевным бельем приносят. Ну как же — ведь не книги читать он туда ходит!
Посерьезнев, комендант перелистал большой журнал на столе. Поднес было руку к трубке, но сразу же и отдернул.
— А не будь мы закрытым городом, ты бы тут не расхаживал в одиночку. Ладно. Я тебя посажу на военный борт. Но ты там веди себя так, будто тебя вообще нет, внял? Командир борта скажет, куда потом и к кому. А назад… Я там позвоню кому надо, и тоже: без вопросов. Ты хоть понимаешь, что мы с тобой уже под статьей? Просто по факту недонесения.
— О чем?
— О твоих несанкционированных контактах с объектом высшей степени секретности. Ты теперь и сам такой объект. И девушка твоя. Или будешь заливать, что увольнительную тебе прямо до Токио выписали?
— Так почему вы это делаете?
Комендант пожал плечами — шеврон военной полиции сморщился и картинка на нем превратилась в смеющийся череп. За что, собственно, комендантских и называли: «клоуны-убийцы».
— Потому, что так правильно.
За окном проревел выруливающий на взлет «Муромец». Комендант молча писал записку; нажав кнопку звонка, он дождался хитролицего старшину-дежурного, которому бумагу и вручил:
— Вот этого курсанта посадишь к Березняку, возьми предписание для него. Покормишь у нас, это наш человек. С вопросами не приставать, уе… Уестествлю.
— Да чего там приставать, — равнодушно козырнул старшина, — Ромео мы не узнали, что ли?
Егор вздохнул, тоже козырнул:
— Благодарю вас!
После чего вышел за старшиной вслед: при возрасте в два раза большем ростом тот был пониже самого Егора.
Второй полковник, проводив их глазами, прикрыл дверь еще плотнее и сказал:
— А все таки, Васильич, ты нарушил закон. Это я тебе говорю как начальник особого отдела.
Комендант зевнул:
— Да я всю жизнь мечтал нарушить закон именно вот по такому поводу. А ко мне все больше контрабандисты со спекулянтами ломятся. Да нужных людишек — мажорчиков там всяких, да поемень государеву — по звонку телефонному отправляю. Это раз. Второе — подумай сам, Степаныч. Сегодня вот его девушка с моря вернулась, это праздник. Но будет же и завтра и послезавтра… Вот прикинь, кабы Ромео и Джульетта поженились — это была бы история любви?
Особист заинтересованно поднял брови. Комендант закрыл журнал, убрал его в ящик стола и продолжил:
— Джульетта постареет, Ромео начнет бегать по синьоритам. Он ведь и на саму Джульетту запал исключительно потому, что его та, предыдущая, продинамила. Как ее там? Розалинда? Розамунда? Кто ее помнит? Вот. А так — поставлена точка, и мы имеем великую трагедию, сверкающий образец небесной любви на все времена.
— Времена… — скривился особист, набивая трубку. — Трансгрессировать их в континуум… Вот были три войны двадцатого века. Люди ужаснулись Первой Мировой. Не успели выдохнуть — началась Вторая. Закончили ее — четверть века ожидали термоядерных бомб на голову. Война холодная.
Комендант поднялся, прохромал к окну. С треском распахнул перекошенную от майских ливней раму. Особист встал рядом, защелкал зажигалкой, раскуривая трубку.
— У тебя чего, зажигалка настоящая?
— Подарок. Я в составе украинского контингента вместе с американцами воевал в Ираке… Там подарили настоящую Zippo. Да… Ирак… Желтые Воды… Троянская война… — особист плюнул длинно, и до конца трубки старики молчали.
— Кончилось и это, пережили. Как-то пережгли столько безнадежности и отчаяния. И тут, в пределах одного поколения — Ангелы, Туман, Глубинные. Как двадцатый век, только быстро. Как домашнее задание после урока — тезисно. И вот мы вроде как живые, а бывает, ударюсь головой о что-нибудь, и жду, что трещины по мне пойдут. Не то, чтобы мне наплевать. А — откричался. Отплакал.
Выколотив трубку, особист опять сплюнул за окно и затянул перекошенную створку обратно. Переждав грохот взлетающего звена «тридцать первых», комендант сказал:
— Да, но для них ведь это все в первый раз! Все новенькое, аж блестит!
Особист глядел в потолок:
— Вот, казалось бы: все сделали за него. Экзоскелет придумали вообще задолго до всей этой истории. Базу организовали, особый взвод набрали. Он только единственное сделал — не испугался, девушку из рук не выпустил.
— И выиграл место на линии огня. Первый в очереди за пулей. Ну вот нахрена? И неужели они тоже будут потом ругаться? Не хочется верить.
Особист махнул рукой:
— Ругаться-мириться, главное — чтобы равнодушия не было. Ты, кстати, позвони. А то закрутишься и забудешь.
— И то правда, ему же еще добираться до самой бухты…
Бухта, куда направился Егор, величиной может сравниться с морем наподобие Аральского или Тирренского. Пятьдесят морских миль вглубь Японии, да вширь полстолько. Морем Эдо бухта поначалу и называлась. Семья Эдо населяла три берега моря, и была это могучая семья, и сжимала пальцы на горле Японии несколько столетий.