Когда вернулись в становище, праздник шумел вовсю. Пахло жареным мясом и брагой, охотники, встав в круг, выплясывали очередной ритуальный танец с лихими выкриками и потрясанием топорами, женщины взвизгивали и притопывали им в такт, а Сай в полный голос вела мелодию. И было это так радостно, так ликующе, задорно и страстно, что Паоле расхотелось уходить. Здесь плескалась полная до краев жизнь, здесь смеялись и пели так заразительно, что и Паоле хотелось смеяться, петь, жить — жить сейчас, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Охотники с последним грозным воплем вогнали топоры в землю, круг распался, но танец продолжился: к мужчинам присоединились женщины. Кружились, воздев руки и притопывая, зазывно смеясь, Зайра с подругами, Сай, Зан-лу, совсем юные девчонки и женщины в годах. Языками пламени вились вокруг стройных ног юбки, змеями извивались длинные косы. Теперь Паоле и в мысли не пришло остаться в стороне. Она кружилась вместе со всеми, смеялась, отбивая ритм, и знала — никогда прежде она не была настолько живой.
Трещали, разбрызгивая искры, угли в очагах, тихонько ржали лошади в табуне, глядели с ясного неба первые вечерние звезды, а ветер пах полынью. Это был замечательный вечер.
Ровно до того мгновения, когда татуированный тройной полоской нахал положил руки Паоле на плечи и спросил, радостно ухмыльнувшись, обдав девушку крепким духом браги:
— Потанцуешь со мной?
Паола отшагнула назад так резко, что наткнулась на кого-то спиной и едва не упала.
— Нет.
— Почему? Ты мне нравишься.
— Как раз поэтому.
— Значит, тебе нравится кто-то другой? Тогда почему ты не с ним?
Взгляд Паолы скользнул по танцующим. Теперь, когда ее, можно сказать, носом ткнули, она заметила: и Зайра, и остальные девушки, и женщины выплясывали в паре с воинами. Только Сай все еще была одна. Надо уйти, в панике подумала Паола. А то оглянуться не успеешь, как…
— Так кто? Или он уже занят, а?
— Не твое дело.
— А если тебе никто не нравится, тогда почему бы и не я? Все равно ведь тебе придется выбрать хоть кого-то.
И, схватив Паолу за руку, дернул к себе.
— Отстань! — Паола вывернулась, отскочила назад. Скользнула за лихо отплясывающую парочку. Нахал попер следом. Не отстанет, поняла Паола. Слишком много выпил, чтобы послушать добром, и слишком мало, чтобы просто махнуть рукой на несговорчивую девчонку.
Ну ладно же. Сам напросился.
Когда нахал преодолел толчею и снова к ней приблизился, Паола встретила его кулаком в нос. И тут же, не дав себе и мгновения, чтобы испугаться, повторила — тем же макаром по тому же месту.
Удар вышел удачным. Конечно, воина такой ерундой с ног не свалишь, но пьяного в чувство привести — почему бы и нет. Или, запоздало подумала Паола, не в чувство, а в окончательную ярость. Варвар медленно утер кровь, оглядел испачканную ладонь и сжал ее в кулак.
— Загордилась ты, девка. Зря.
Паола замерла, выжидая. Отшатнуться надо в последнее мгновение… отшатнуться и ударить сбоку, а потом — бежать. Девчонке против воина не выстоять.
Отшатнуться она не успела. Не успела бы… Молниеносный удар грянулся о возникшую перед лицом Паолы раскрытую ладонь, а затем эта ладонь сжалась, крутнулась, выворачивая руку, и — Паола сама не поняла, каким образом, но через несколько мгновений нахал лежал носом в вытоптанной траве.
— Пойдем, — на плечо Паолы легла уверенная рука. Тагран! Девушка медленно выдохнула.
— Спасибо.
А дальше вечер снова стал замечательным. Не сразу: какое-то время Паолу ощутимо трясло. Но Тагран держался рядом, и никто больше не подходил, не тянул танцевать, не напрашивался… Ели жареное мясо, говорили о какой-то ерунде вроде так и не выбитых зубов, Паола даже рискнула попробовать браги — совсем крохотный глоток. Ей не понравилось, о чем она и сообщила в неприлично резких выражениях, но Тагран только расхохотался в ответ и предложил еще мяса.
А потом звезды вдруг выцвели, небо просветлело, а над горизонтом проявилась подсвеченная розовым полоска ясной утренней синевы. И Паола подумала: никогда бы, ни за что бы не поверила, но это была лучшая ночь в моей жизни.
И почему так — после чего-то очень хорошего обязательно приключится какая-нибудь редкостная мерзопакостность! Наверное, чтоб жизнь малиной не казалась. «Так бывает», сказала бы Сай. Только так и бывает, думала Паола, глядя за реку, на тонкую полоску перистых облаков у самого горизонта. Изнанка облаков явственно отливала пожарами и кровью.
Словно и не уходили никуда.
Отсюда тоже теперь уйдут. Куда там они собирались, за море?
Паола стояла на высоком берегу, глядела на горизонт и безотчетно теребила подвешенные к запястью стальную руну и осколок рунного кристалла. Хотелось выть.
Она все-таки набрала воды и вернулась в становище как ни в чем не бывало. У нее хватило сил улыбнуться идущим навстречу девушкам. Дойти до дома Сай и лекарки, кинуть шкуру с водой у очага. Задернуть за собой занавеску — плотно, чтобы никто снаружи не увидел.
— Что с тобой? — испуганно спросила Сай. — Ола?
И тогда Паола упала на колени и разрыдалась — сухо, кашляя, надсадно хватая ртом воздух, тщетно пытаясь не то выкашлять, не то проглотить закупоривший горло колючий ком.
Говорить она смогла не скоро. Но шаманке не пришлось объяснять долго. Выдавленного между двумя приступами кашля: «Облака. Снова…» — хватило. Сай выскочила наружу, а когда вернулась, Паола уже успокоилась — не так чтоб совсем, но достаточно.
— Уйдешь? — почти не сомневаясь в ответе, спросила шаманка.
— Да.
Тяжелое молчание сгустилось душным облаком. Паола снова закашлялась, мотнула головой, отгоняя вновь подступившие рыдания. Спросила:
— Отпустишь?
— Я бы не отпустила, так ведь не простишь, — тихо ответила мудрая Сай. Помолчав, добавила: — Погибнешь ты там.
— Там мой дом.
Дом… сказать ли Сай, что они с бабкой Тин-лу стали роднее гильдейских учителей и наставников? Такими же родными, как девочки — Джатта, Линуаль, Ойка… погибшая Хетта…
Где-то Джатта сейчас… а Линуаль с Ойкой — живы ли…
— Тебе ведь хорошо у нас было. Сколько хочешь спорь, я точно знаю.
А долго ли еще будут живы Сай с бабкой, Зайра, Зан-лу, Тагран… если война придет в степь, если серебро полыни сменится проклятым огнем…
— Не буду спорить, — прошептала Паола. — Если б не война, осталась бы. За Таграна бы замуж пошла… Там мой народ, понимаешь?
А еще там война, и она не только моя — она и ваша тоже, хоть вы и не хотите этого знать. Вы не можете воевать — ладно, пусть. Но я могу.
— Понимаю. — Сай вздохнула, помолчала. И вдруг спросила совсем другим голосом: — Любишь Таграна?
Всевышний, за что?! Неужели обязательно это — мучить вопросами, ответы на которые уже не важны?!
— Ответь, Ола. Это важно.
— Что теперь… — Паола едва не заплакала. — Я все равно уйду, какая разница теперь, Сай!
— Скажи, — настойчиво повторила шаманка. — Это важно, Ола.
Паола долго молчала. Комкала край юбки, рассеянно дергала волоски на меховом лоскуте. Наконец сказала, не поднимая глаз:
— Я думала, любовь — это, знаешь, как в песнях. Томление там всякое, или чтоб друг без друга жизнь не в жизнь, или еще что такое… Чтобы сердце то ли замирало, то ли трепетало…
Сай фыркнула. Паола вскинула голову.
— А мне с Таграном рядом просто правильно. Понимаешь, Сай, просто правильно, и все! И ничего другого не надо. Это любовь?
— Это больше, — чуть слышно вздохнула шаманка. — Это судьба, Ола.
— Судьба?..
— Я знала. Видела. Он — твоя, а ты — его. Так бывает, да. Хорошо, что ты успела понять.
Почему-то Паола не удивилась. Совсем. Только спросила:
— А он знает?
Сай пожала плечами:
— Я не говорила. И тебе не сказала бы, но ты и сама поняла. Может, и он понял, не знаю.
— И что делать?
— А что сделаешь? — горько усмехнулась шаманка. — Хочешь, оставайся. Но не останешься же.
Не останусь, подумала Паола. Может, и лучше, если он не знает. Лишняя боль…
— Ола, Ола… — Сай снова вздохнула, встала. — Ложись спать. Я тебя сама в дорогу соберу, так лучше будет.
Паола нервно хмыкнула:
— Думаешь, я засну?
— Еще как заснешь. Как миленькая.
Сай наклонилась, схватила Паолу за плечи, прошипела в ухо что-то непонятное, резкое… Паола зевнула… глаза закрылись сами собой, и мех укутавшего ее одеяла вплелся в сон теплом маминых рук, запахом шиповника, полузабытой колыбельной…
«…Ой, шуршит трава, не слышны в траве шаги… По траве пройдешь, в ней судьбу свою найдешь…»
Во сне тихо позвякивали амулеты, шуршал ветер в серебристой траве, фыркали кони. Во сне Паола снова танцевала варварской ночью у степных костров, но там, во сне, к ней подошел Тагран, и она знала теперь, как это — плясать священный танец вдвоем. Во сне она целовала Таграна, зная, что никогда не поцелует наяву, и плакала от этого знания, а он говорил: глупая Ола, зачем плачешь, не надо. От судьбы не убежишь.
«Серебром полынь, светлым золотом цветы, мнет копытом конь, злато-серебро не тронь. Ой, горька полынь…»
Сай разбудила Паолу на закате. Повязала по амулету на каждое запястье, еще один надела на шею:
— Лишняя защита тебе не помешает. Поешь, и пойдем.
— Пойдем?
— За круг тебя выведу, — преувеличенно вздохнув, объяснила шаманка. — Чтоб не заметил никто. Ешь скорей.
Паола жевала мясо, не чувствуя вкуса. Только горечь.
— Вы тоже уйдете, да?
— Наверное.
— Хотела бы я знать, что с вами все будет хорошо. Нет, — Паола мотнула головой, — просто, чтоб хорошо было. Пусть даже и не узнаю. Я буду молиться за вас.
— Думаешь, поможет? У тебя свой бог, Ола.
— Я буду его просить, чтобы помог.
— Ола, Ола… пойдем уже, пока совсем не стемнело.
В становище еще не спали, и шаманка обошла его по широкой дуге. Но повела Паолу не на тропу к реке, куда та свернула бы сама, а к табуну. Заседлала Звездочку. Перекинула через седло переметные сумы: