Я видел счастье в его глазах. Они сияли, как жемчужины на покрывале в колыбели.
Когда я возвращался в свою юрту, мне у трех дубов повстречалось много народу. Рост пленных больше не измеряли по ступице высокого колеса в повозке…
Глава 11С ЛУКОМ И МЕЧОМ
С каждой зимой у нас прибывало седины в волосах, каждое лето сгорало в боях и войнах и приумножало наши силы.
В то время как младший сын Чингисхана — Тули, качавшийся в раннем детстве в драгоценной татарской колыбели, еще хранил вместе с матерью огонь в отцовском шатре, его старшие сыновья Джучи, Чагутай и Угедей сражались бок о бок с отцом, покоряли чужие племена и народы, повергали в прах непокорных, не желавших склонить головы перед ханом. Скольких мы уже ни взяли под свою руку, как ни разрослось наше царство, еще хватало племен и народов, не присоединившихся к нам и не желавших слияния всех живущих в войлочных юртах.
Поздней весной года Кур{7}, когда мы снова стояли лагерем у голубого Керулена, в орду примчался стрелогонец.
— К хану! Я немедленно должен предстать перед ханом! — крикнул он, спешиваясь с разгоряченного коня.
Я сопроводил его. Все лицо гонца было покрыто степной пылью.
— Что случилось? — резким голосом спросил Темучин, взглянув в глаза стрелогонца. — Ты стоишь передо мной с таким видом, будто за тобой гнались тысячи духов!
— Мой хан! — выдавил из себя гонец. — Прости, что мой язык, передававший тебе так много добрых вестей, на сей раз приносит дурную: твой бывший друг Джамуха признан нашими врагами Гур-ханом, верховным правителем степи. Он объединил вокруг себя тайчиутов во главе с Таргутаем, трех вождей с остатками войска меркитов, многочисленные татарские народы и другие племена, которые ты пощадил. Они желают тебе зла. Прости мне, хан, что мой язык донес до твоего слуха такую обидную весть.
— Созовите ко мне всех благородных. Я хочу держать с ними совет! — повелел Темучин.
Потом он отослал из шатра своих телохранителей, слуг он тоже отправил прочь, даже того, который всегда стоял за его спиной и отгонял павлиньим пером надоедливых мух.
— Пусть Борта тоже оставит нас. И пусть матушка последует за ней.
— А я, Темучин?
— Останься, Кара-Чоно! Разве ты не был всегда рядом со мной? Ты ведь знаешь, что вот-вот появится еще один стрелогонец с куда горшей вестью. Ты должен выслушать ее. Наши сердца будут болеть, потому что Джамуха когда-то был нашим другом.
— Однако отчего же ты отослал женщин? Ведь это они посоветовали тебе когда-то расстаться с Джамухой?
Чингисхан сел на свое место. Взял в руки маленькую китайскую чашку, по дну которой полз искусно нарисованный изрыгающий огонь дракон. Взвешивая чашку на ладони, Темучин с улыбкой проговорил:
— Я не желаю, чтобы меня вторично оскорбляли в присутствии моей супруги Борты и моей старой матушки Оэлон-Эке. И чтобы причиной этому стал Джамуха. Низкородный оскорбляет высокородного! Он, предки которого стерегли в прошлом стада овец да баранов, желает возвыситься надо мной, предкам которого принадлежали огромные табуны лошадей. Я проклинаю его!
Его пальцы сжали тонкий сосуд из фарфора, и чашечка сразу треснула и рассыпалась на куски.
— Джамуха! — сказал он. — Джамуха, ты был другом моего детства, мы обменивались с тобой подарками!..
Рука хана разжалась, и осколки чашки упали на пестрый ковер. Они были такими же красными, как раздавленный дракон, а из ладони хана капала кровь.
Я сразу опустился перед ним на колени, приник губами к ранкам и высосал из них кровь.
Немного погодя он негромко проговорил:
— Жаркая ненависть обуревала меня, боль стучала в моих висках. Сейчас она ушла с кровью, я успокаиваюсь, Кара-Чоно. Посмотри, появился ли уже в орде второй гонец.
Вовсю светило солнце, украшая реку, долину и лес, но моих грустных мыслей оно не смягчало. Телохранители вопросительно взглянули на меня, подводя коня. Я молча оседлал вороного и поскакал к Керулену по широкой дороге, идущей вдоль берега, — гонец должен был появиться с этой стороны. На высоком ясене передрались сороки, но я не обратил бы на это внимания, не упади прямо передо мной в седло несколько красных ягод. Я задрал голову и услышал у себя за спиной чей-то тихий призыв:
— Чоно! Мой Чоно!
О-о, я прекрасно знал этот голос! Лишь драчливые сороки были повинны в том, что я не сразу заметил поднимавшуюся от реки с кувшинами воды жену, мой Золотой Цветок. Она стояла передо мной в платье из ярко-красного бархата.
— Куда пропал блеск в твоих глазах, Чоно? Хан был недобр с тобой?
— В глазах хана тоже нет блеска, Золотой Цветок.
— А у Борты?
— И у нее тоже нет!
Я поднял Золотой Цветок на лошадь.
— Значит, в ближайшие дни мы не будем сидеть с тобой у реки? И не будем удить рыбу? И не будем мечтать вместе? И спать под одной крышей, Чоно?
— Похоже, так, Золотой Цветок. Сказать больше мне запретил хан!
— Ты все сказал, Чоно! — И в ее глазах тоже пропал блеск.
У въезда в орду, где стояли первые юрты и начиналась ровная степь, раздался крик, который полетел быстрее, чем сам всадник!
Люди кричали:
— Дорогу! Дорогу! Гонец!
— Гонец!
Люди отпрыгивали в сторону. Дорога пылила. Было слышно, как гонец настегивает лошадь и подбадривает ее громкими возгласами.
Опустив Золотой Цветок на землю, я помчался впереди стрелогонца, указывая ему путь к дворцовой юрте нашего властителя. Однако под гонцом оказался такой быстроногий скакун, что он опередил меня, и я не без труда держался сразу за ним. И именно в то мгновение, когда гонец спрыгнул с него перед улочкой жертвенных алтарей, его скакун рухнул замертво. Гонец, едва переставляя ноги, шел мимо очистительных огней к шатру. Перед самым входом я догнал его. Телохранитель поднял тяжелый синий полог, и мы оба предстали перед ханом.
— Вот он! — обратился я к Темучину, сидевшему к нам спиной. — Пусть говорит?
Чингисхан кивнул, не поворачивая головы.
Гонца всего трясло от страха. Он уставился на спину хана и на его черную косицу и никак не мог начать. Наконец выдавил из себя:
— Джамуха достиг сегодня ночью берега Аргуни и поклялся Вечному Небу…
— Твой голос дрожит, гонец! — перебил его Темучин. — Тебе нечего бояться. То, что я не поворачиваюсь, относится не к тебе, а к словам Джамухи, которые ты должен передать. Продолжай, говори, как будто я не что иное, как огромный синий валун, который не в силах расколоть никто.
— О хан, Джамуха со своими людьми поклялся самой высокой клятвой, которая только есть в нашей степи. Они принесли в жертву жеребца, быка и барана, а потом воззвали к Небу и земле и дали клятву, что с каждым, кто нарушит слово, будет то же.
— Продолжай, не медли! Что было дальше?
— Они срубили на берегу Аргуни могучие деревья и столкнули их в воду с криками…
— Почему ты умолк, гонец?
— Срубая каждое дерево, которое они сталкивали в реку, они кричали: смерть…
— Продолжай!
— Смерть Темучину!.. Мой хан, в том, что язык мой осквернен, вина Джамухи.
— Теперь ты передал мне все слова?
— Все.
— И в горле у тебя больше ничего не застряло?
— Ничего, мой хан!
Теперь Темучин повернулся и сказал гонцу:
— Не передать важную весть куда хуже, чем передать самые грязные слова, если сделать это — твой долг!
Когда гонец был отпущен, Чингисхан приказал созвать всех военачальников. Они могли съехаться в орду не раньше полуночи, и поэтому я остался у хана. Мы сидели на толстом пестром ковре. Мой друг размышлял, и я не нарушал молчания. Он не смотрел на меня — и я не смотрел на него. Но я знал, что мое присутствие ему по душе. Он не отводил глаз от орнамента на ковре, и тот, наверное, оживал перед мысленным взором Темучина. Может быть, он представлял себе, что широкая синяя полоса, бегущая по краю ковра, это Онон, а желтое поле перед ним — степь. И возможно, красные пятна на желтом поле были для него войском Джамухи, а зеленые — войском Таргутая. Черные же — наши тысячи? А может быть, все было вовсе не так и длинные продольные полосы оставались для него просто полосами, пятна — пятнами, а красивые вьющиеся цветы — обыкновенными украшениями?
Мы просидели молча довольно много времени, пока он вдруг не перевел взгляд на меня и не сказал:
— Сколь ни удивительны китайские мосты из тяжелого камня, Кара-Чоно, для войны они непригодны. Какой прок в мосту, по которому может пройти и враг? Я поведу мое войско навстречу Джамухе и перейду Онон в самом широком месте, построив мост из тысяч связанных лошадей; мы ворвемся на другой берег по спинам наших лошадей, прежде чем Джамуха поймет мой замысел. А когда мост снова исчезнет — будет уже поздно.
Я сказал Темучину, что мне его уловка с живым мостом очень нравится, но умолчал о том, что мысль о битве на левом берегу реки меня страшит. Куда нам отступать в случае сильнейшего ответного удара? Ведь за спиной у нас будет река! Это против всех правил ведения военных действий, которых мы до сих пор придерживались. Что же было на уме у Темучина? Не может быть, чтобы в его план закралась такая сокрушительная близорукость.
Хан сидел, не произнося ни слова, но он отлично понимал, насколько меня удивил его план. Похоже, он ожидал моих возражений, ему всегда нравилось, когда один из его ближайших приближенных находил в его замыслах некие изъяны, которые на самом-то деле чаще всего оказывались ловушками, которые нарочно подстраивались им, чтобы ввести врага в заблуждение. Чтобы доставить ему это удовольствие, я осторожно спросил:
— Ты хочешь дать битву на левом берегу Онона, Темучин?
— На левом, Кара-Чоно, чтобы река была у нас за спиной.
Теперь до меня дошло. «Чтобы река была за спиной!» — сказал он, как бы завлекая меня в ту же ловушку, которую уготовил для врага, — и получая тем самым подтверждение правильности своего замысла. И хотя ответ уже вертелся у меня на языке, я некоторое время еще молчал, словно воды в рот набрал. Может быть, это заставит его посвятить меня в свой план поглубже.