Стражник положил о прибытии нойонов, представителей самых знатных родов.
— Пусть подождут! — отмахнулся хан.
Сейчас его больше всего интересовало мое мнение; лишь проверив свой план на мне, он был готов изложить его своим военачальникам.
— Почему ты молчишь, Кара-Чоно?
Мы посмотрели в глаза друг другу.
— Скажи мне всю правду, Кара-Чоно. Как прежде, когда я не был еще твоим ханом.
— Если ты принял решение сражаться на левом берегу Онона, то я, дорогой Темучин, вижу в этом княжескую ошибку!
Так он сам называл «встроенные» ошибки.
— Почему это? Разве тебе известен весь мой замысел?
Он возбужденно вскочил, подбежал к бочонку с крепким кумысом и налил себе полную чашу, не сводя с меня глаз.
— Потому что ты слишком умен, чтобы допустить такой просчет.
— А Джамуха? — Темучин подошел ко мне вплотную. — Сочтет ли Джамуха это княжеской ошибкой или примет за мой просчет?
— Не могу сказать точно, потому что не знаю, что ты замыслил.
— Джамухе мой замысел тоже неизвестен.
Вошел другой стражник и тоже доложил, что нойоны дожидаются приема.
— Пусть наберутся терпения! — опять отмахнулся Темучин.
— Чтобы судить о ценности этой княжеской ошибки, Темучин, лишь одно важно: разгадают ли ее. И если да, то когда.
— Ты прав.
— И еще. Чтобы судить об этом, нужно знать весь план, который известен одному тебе.
— И тут ты прав, Кара-Чоно.
Он с улыбкой проводил меня к выходу из шатра, сам откинул синий полог и отпустил меня. Не успел я сделать и двух шагов, как он подозвал меня к себе и прошептал на ухо:
— Я утоплю их всех, просто утоплю, и все. И не где-нибудь, а в Ононе, Кара-Чоно, в Онон-реке, на левом берегу которой мы будем сражаться. Слышишь, на левом!
— Спиной к реке, я знаю, Темучин, — сказал я и рассмеялся.
— Нет, лицом к реке!
И тут мы оба расхохотались.
На сей раз хан Тогрул со своим войском появился у Керулена вовремя, чтобы соединиться с воинами своего названого сына. Вождь кераитов сказал:
— Мой младший брат Джамуха вознамерился возвыситься над всеми нами. И теперь мы уменьшим его войско, чтобы впредь его слова тоже весили меньше. Он напоминает мне змею, проглотившую крысу. Она делается толще, но не умнее.
— И вдобавок становится сонливее после такой добычи, не правда ли, мой царственный отец? — добавил Чингисхан.
Это был намек на план Темучина, в который он к тому времени успел уже меня посвятить. На левом берегу Онона вдоль реки должна была очень быстро встать большая орда, точь-в-точь повторяющая своим видом наши прежние лагеря. В этой орде будет все, что положено: тысячи юрт и кибиток, полным-полно снеди и напитков — да, вкусных и одурманивающих напитков. Золотая и серебряная утварь и посуда, в ней — остатки еды, словно кто-то здесь совсем недавно пировал, а потом бросил все как есть, чем-то страшно напуганный. Все будет в этом лагере, и только одного не будет — его обитателей. Хан отдал еще такой приказ: пусть по вечерам в лагере горит больше огней, чем сияющих звезд на небе. Поддерживать эти костры будут те воины, которых мы оставим там, чтобы они в самый подходящий момент затеяли для вида сражение с Джамухой.
Оставив в этом месте, где должен был возникнуть таинственный лагерь и где Онон был совсем узким, одну тысячу воинов, мы с главными силами и войском хана Тогрула пошли на север, где Онон разливается во всю свою ширь. Разведчики доносили, что степь пуста и что они никого не обнаружили — ни людей Джамухи, ни Таргутая поблизости нет.
Тем не менее Чингисхан отдал приказ немедленно связать лошадей ремнями и загнать в воду. По двадцать пять животных в ряд, крупом к крупу, телом к телу — так мы и погнали их в реку, а за ними еще двадцать пять, которых мы связали с первыми. Они испускали испуганное ржанье и вертели головами, стараясь держать их повыше над водой. Стояла светлая лунная ночь, в глазах лошадей жил страх и отражалось бледное небесное светило. Чем больше лошадей мы загоняли в Онон, чем длиннее становился живой мост, тем больше бурлила и пенилась вода, тем больше брызг обдавало прибрежные кусты.
Первым по спинам лошадей перебежал на другой берег наш хан. А уже за ним — тысячники, сотники и десятники. Когда все войско оказалось на другом берегу, мы вывели из реки лошадей и сняли связывавшие их ремни.
Всходило солнце.
В густой траве залегло огромное число воинов. Большинство из них спало. Уставшие после многочасовой скачки, утомленные тяготами долгой ночи, они словно пытались вернуть себе силы, вжимаясь в родную степь. Но хан не собирался дать им отдыхать долго. Он собрал вокруг себя военачальников. Всех, даже тех же десятников. Причем им он уделил особое внимание. Подойдя к одному из них, спросил:
— Какой ряд ты ведешь?
— Тринадцатый слева, мой хан!
— А кто заменит тебя, если убьют?
— Гамбу!
— Веди меня к нему!
Вместе с десятником Темучин неслышно шел по росистой траве, переступая через спящих и обходя лошадей.
— Вот Гамбу, он спит, мой хан!
— Разбуди!
— Гамбу! — заорал десятник и ткнул спящего носком сапога в бок.
Юноша вскочил на ноги, с испугом глядя на своего властителя. Ему почудилось, будто все это ему снится, но быстрый вопрос хана сразу привел его в чувство.
— Какой ряд ты поведешь, если твоего десятника убьют?
— Тринадцатый, мой хан!
— Тринадцатый? А разве не тридцать третий?
— Нет, тринадцатый, тринадцатый, мой хан!
— Выходит, он справа…
— Слева, мой хан, обязательно слева!
— Хорошо, Гамбу, тринадцатый слева! — И хан с улыбкой удалился.
Проверив таким же образом еще с полдюжины десятников и их помощников, он велел тысячникам вывести своих воинов в степь и занять те лощины и низины, которые он им указал. И вот там, выставив часовых, они могли теперь отдохнуть. День, а может быть, и два — до нового приказа!
Мы стояли на каменистой вершине холма, склоны которого скудно поросли травой. Ни деревца, ни кустов — никакой тени. Темучин запретил ставить юрту для себя одного.
— Разве у моих воинов есть крыша над головой? — сказал он и, улегшись на войлочный мат, долго не сводил глаз с неба, по которому бежали грозовые тучи. Четыре телохранителя из знатных семей сидели рядом с ним и берегли его сон.
Вдруг пошел дождь. Но хан не просыпался. Вернее, не открывал глаз и только натянул на лицо свой кожаный шлем. А когда дождь усилился, я приказал телохранителям держать над ним прочное льняное покрывало.
До самого вечера один за другим прибывали гонцы от военачальников и докладывали, что их тысячи заняли предписанные позиции. Хан Тогрул тоже прислал гонца. Наконец из разбитого у Онона мнимого лагеря мы узнали, что оставленные там воины «разожгли больше костров, чем есть звезд на небе».
Но Джамуха все не появлялся.
— Он хочет переждать дождь, — сказал Темучин.
— А Таргутай? Разве он не вырос под дождями?
— Я знаю, он всегда грабил в непогоду, как шакалы и волки. Однако сейчас, Кара-Чоно, он под началом у Джамухи и будет во всем ему подчиняться.
Когда совсем рассвело и хан с его окружением радовались первым теплым лучам солнца, почти одновременно на вершину холма вылетели три стрелогонца.
Первый сказал:
— Острие копья войска Джамухи замечено в Долине Антилоп!
Второй доложил:
— С ним весь его народ, с повозками, стадами и табунами, женщинами и детьми.
Темучин рассмеялся.
— А ты почему молчишь? — обратился он потом к третьему гонцу.
— Таргутай со своими воинами идет справа от войска Джамухи. Если смотреть отсюда, это будет вдоль ручья, мимо вон той горной гряды. Он тоже ведет с собой весь свой народ.
— В Долине Антилоп, значит, — раздумчиво повторил Чингисхан.
Эта новость вот что значила: Джамуха все еще думал, что мы стояли лагерем у Керулена. И раз он шел с женщинами, детьми, стадами и табунами, значит, решил оставить их на берегу Онона, чтобы в бою быть с развязанными руками, как у нас говорят. И так как Долина Антилоп была южнее нашей «безлюдной орды», возникала опасность, что он в нашу западню не попадется. И тогда, предположим, он разграбил бы наш лагерь, а мы его, но битвы бы мы не выиграли, а слава Джамухи как Гур-хана только возросла бы.
И вот уже помчались на юг стрелогонцы Чингисхана, чтобы передать той тысяче, что была оставлена на ложной стоянке, его приказ: немедленно выдвинуться в сторону Долины Антилоп, напасть на передовые отряды Джамухи и Таргутая и, отступая в сторону пустой орды, завлечь все-таки врага в западню.
Своим основным силам Чингисхан приказал выступить в открытую степь, причем вождь кераитов, Тогрул, должен был стоять по правую руку от самого хана.
Я все время оставался рядом с Темучином. Мы неторопливо скакали впереди той тысячи, что двигалась слева от Онона строго на юг. Над нашими головами в сторону светло-синей реки и зарослей камыша пролетали чайки. Криков этих птиц мы не слышали, потому что в наших ушах стоял гул топота тысяч и тысяч копыт. Я видел, как над водой то и дело взмывают серебристые спины рыб. Может быть, в это самое время у Керулена сидела моя Золотой Цветок и видела в воде мое отражение, как я видел в волнах Онона ее и мечтал о том, о чем мы всегда мечтали вместе.
К вечеру вода в реке посерела. Пыль лениво тащилась за нами, с лошадиных морд срывались на ветру клочья пены.
Когда разведчики доложили, что до ложного становища совсем недалеко, хан приказал остановиться и разбить лагерь. Пока что огней мы не видели и шума битвы не слышали, но гонцы доносили, что тысяча, как и приказано, отступает, увлекая противника в сторону пустого лагеря, и несет при этом тяжелые потери.
Мы выжидали, лежа в траве и прижимаясь к теплым телам лошадей. Лунный серп утонул в реке. Веявший с реки холодный ветерок шелестел в камыше. В болоте у Онона квакали лягушки.
Вдруг ночь словно онемела.
И поэтому одинокий крик птицы показался особенно пронзительным.