Так: коммунизм, чума, маньяк, семя… Нет, опять поворот проехал.
Вот мой пролетарий расстался с упомянутым выше агрономом и мирно к себе домой поплёлся, чтобы посмотреть, всё ли там в порядке в конторе Перри Мэйсона. И уже солнышко из окна перестало в экране телевизора отсвечивать, и глаза тоже на закат настроились, как вдруг звонок:
– Ты газ выключил?
Неожиданно вырванный из дрёмы пролетарий раздражённо ответил, что да.
Утром агроном сам приехал:
– Ну, давай посмотрим. Я приправы всякие привёз!
Знающий психическую несостоятельность своего друга, пролетарий спросил осторожно:
– Что приправлять будем?
– Как что? Так холодец же ж!
Пролетарий похолодел, как холодец, или даже так, как когда у них в цеху выброс аммиака случился, но семязависимый агроном не заметил, что другу нехорошо и торопил его:
– Ну, давай-давай, пошли! Где наши ножки?
Забывчивый пролетарий прошептал:
– В машине…
Тут в ступор впал уже гость:
– Ты что? Ты… Ты их… Ты их со вчерашнего дня из машины не выложил?
– Да что ты! Я их… выложил. Точнее… вот как раз… сейчас собирался…
Побежали в машину. Вот он, пакет на месте. Запашок, правда… Агроном, гад, тоже заметил, но пролетарий его успокоил:
– Это они немножко задохнулись в тесном пакете. Тесно им там, понимаешь, тесно! Вот мы их сейчас холодненькой водичкой взбрызнем или даже обмоем как следует.
Бывший пролетарий мощным потоком воды ловко приводил в чувство поскучневшие свиные ножки, приговаривая:
– Это снаружи только… Так всегда начинается… Сначала снаружи, а уже только потом внутри!.. А мы сейчас всю наружу и промоем холодненькой водичкой… Лучше новеньких будут!
Пролетарий не обманул – после душа останки поросят перестали быть противно склизкими, и даже мужественными какими-то они пролетарию показались. Запаха не осталось совсем, во всяком случае пролетарий его не чувствовал. Не мешкая боле ни секунды, хозяин дома извлёк из каких-то укромных уголков на веранде огромный бак, в котором бабушка Яга при желании могла бы пару-тройку Иванушек сварить, и водрузил его на газовую горелку, которая у него тут же под рукой на веранде и была. Пара вёдер воды покрыла двенадцать тухловатых, но по-прежнему девственно белых ножек, а заодно и пролетарский конфуз.
Друзья повеселели и пошли высаживать семена. За этим занятием незаметно пролетел день, но пролетарий время от времени бегал на нижнюю веранду проконтролировать процесс и пенку снять.
Потом они радовались тому, как удачно сегодня получилось семена посадить, потом радовались, что завтра снова будут сажать, потом радостный пролетарий повёз радостного агронома домой, и всю дорогу они радовались друг другу.
Вернувшись домой, счастливый пролетарий утонул в своей постели, но среди ночи его разбудил тревожный звонок:
– Ты газ выключил?
Что… какой… газ? Где? Газ?!!!
Пролетарий кинулся вниз, не разбирая ступенек. Из чана неспешно и строго и где-то даже торжественно поднимался едкий дым. Слава богу, не в доме. Жена пролетария не пожелала остаться в стороне от веселья и тоже не поленилась спуститься. Муж пытал её насчёт запаха блюда, и она порадовала его, что тухлым больше совершенно не пахнет. Пахнет гитарой, костром и бардовскими песнями. Вот только пусть он, когда понесёт это всё на помойку, кастрюлю тоже там оставит, ибо в дом с этой кастрюлей она его обратно уже не пустит.
Но не таков советский пролетарий, чтобы быстро сдаваться. Он снова набуровил в бак два ведра воды и снова зажёг горелку.
– До утра пусть поварится на медленном огне, а потом я чесночку туда несколько головок накрошу – запах будет! Никто и не заметит, что подгоревшим было когда-то.
Утром выдающийся повар обнаружил, что всё нормально, будущий холодец кипит себе задумчиво на медленном огне и ни о чём не думает. Воды, конечно, убыло изрядно и бесстыдно обнажились молоденькие ножки, правда, уже не такие белые, как вначале. Пролетарий намерился было чесночку накрошить да и завершить на этом процесс, но ни свет ни заря нагрянувший агроном не велел:
– Надо добавить воды и ещё раз вскипятить! А то холодец будет слишком концентрированным. И мало его будет. А в конце уже я всякие приправы добавлю. А сейчас пойдём новые семена смотреть – я вчера из Москвы получил большую посылку.
Семена были хороши, спору нет, и друзья так ими увлеклись, что не заметили даже как и день пролетел. Вечером, конечно, вспомнили о холодце и поспешили на нижнюю веранду.
Дым ел глаза и не позволял различить очертания кастрюли. Но бывший пролетарий как старый опытный химик знал, что внизу дыма меньше и пополз к газовой плите по-пластунски безо всякого противогаза. И достиг цели и перекрыл газовую горелку.
Потом счастливые варители холодцов и натуралисты покрепче закрыли дверь, что вела на веранду, и пошли продолжить обсуждение семян.
Утром следующего дня бывший советский пролетарий несмело приоткрыл дверь на нижнюю веранду. Дыма не было, вся картина представлялась чёткой, как многопиксельная фотография, и строгой, как чёрно-белое кино. В последний раз оглядев свою бывшую веранду, бывший представитель прогрессивного человечества затворил потихоньку дверь, задвинул засов и замотал его сталистой твёрдой проволокой, чтобы дети случайно не открыли.
Он решил оборудовать под собственную кухню другую веранду, благо в доме их оставалось ещё шесть. Перебирал в уме варианты, но нет-нет да и врывалась в плавное течение его мыслей ничтожная и подленькая мыслишка:
– Ну почему, почему было не выбросить этот бак давно, ещё при переезде сюда? Так ли уж часто мы варим холодец в таких больших количествах? Тем более, что свинину, кроме самого хозяина, никто в доме не ест.
Дар божий
Однажды бывший советский пролетарий сидел у друга агронома, обсуждая преимущества мамордики жёлтой перед оранжевой. Часа через полтора они уже было собрались, сменив тему, поговорить о засухоустойчивости гуайявы североамериканской, но тут пролетарию вдруг вспомнилось, что ему книгу надо дописывать и засобирался. Агроном возразил: пиво сегодня хорошее ему удалось взять, жалко будет потом ещё раз его охлаждать.
Но его друг был непреклонен. «Ни дня без строчки!» – подгонял его Юрий Карлович, и «Если хочешь написать – надо писать!» – вторил ему Анатолий Наумович. Мичурин вцепился в больную пролетарскую ногу и волочился до самой машины. И когда его коллега уже сел за руль, агроном вдруг пронзительно закричал:
– А что это у тебя на крыше?!
Бывший гегемон, не скрывая досады, вышел, чтобы объяснить, что это антенны нынче такие делают, тупица! Но поражённый агроном смотрел немного в сторону от антенны, а там… Там лежала литровая коробка белого сухого вина за один евро и шестьдесят семь центов. Увиденным пролетарий был поражён даже больше, чем его друг растениевод. Вот оно, умилился наш герой, уж как я только не богохульствовал, а Он всё равно меня любит. Прямо на крышу машины кидает мне вкусненькое. Агроном тут же предложил вернуться к нему в сад, чтобы опробовать небесный подарок – не отравленное ли. Но вино было горячее от долгого лежания на крыше машины, а горячее пролетарий позволял себе не часто, и то, если оно красное. И то, если простуда подступает.
В общем, закинул он божий дар в салон машины и уехал. Дорогой многое успел передумать, благо ехать до дому не близко – минут пять. Думал – нельзя так с богом. Всё-таки любит он меня. Время от времени он отрывал свои подобревшие, с влажной поволокой глаза от дороги, чтобы убедиться, что коробка всё ещё на пассажирском сиденье. Она лежала смирно, не выказывая беспокойства, безропотная и готовая ко всему…
Ещё думал он, едучи к дому, о некоторых своих здешних друзьях. Они всё смеялись над его плебейскими вкусами. Они покупали совсем другие сухие вина. Одному нужно было, чтобы бутылка была непременно нумерована. Другому в рот вино не лезло, если он не знал, на какой стороне французского холма рос этот виноградник – на южной или на северной. Третий придирался к качеству пробки. Их вина стоили совсем других денег – наш бы на эти деньги месяц пил, не просыхая. А они посмеивались над ним, как над каким-то замшелым пролетарием. Но он-то знал, крепко знал, что его вино по евро шестьдесят семь за литр много лучше, чем их сорокаевровые за ноль семьдесят пять.
И вот однажды случилось им с одним из этих друзей, знатоков вина, в горах на пикнике выпивать. Пафосное вино быстро закончилось, хотя пролетарий к нему даже не притрагивался, и пришлось всей компании перейти на его коробковое. И вот тут знаток вина и сделал для себя открытие:
– Зачем же я, мудак, пятьдесят лет всякую хрень пил, когда есть такое вино!
Бывший слесарь угодливо поддакнул, дескать, действительно, зачем же ты такой мудак?
Но на днях ещё злей случай случился. Самый близкий здешний друг позвал пролетария на отвальную. Уезжает он в отпуск, а семья уже несколькими днями раньше выехала. Стало быть, небольшой такой мальчишник у них будет. Зная пристрастия своего плебейского друга, хозяин ему заранее целую лохань «Кровавой Мери» приготовил. Со всеми специями, всё, как положено, – море кровавой субстанции, и в ней куски льда, как дельфины, поигрывают. Друг только на протяжение всей ночи беспокоился – не надо ли подлить водки?
Себе же он купил короб вина в специальном французском винном бутике. Там его давно знают, он почётный клиент (так и подмывает сказать – пациент), поэтому ему вместо сорока четырёх евро за бутылку пришлось заплатить всего по двадцать два. Чему он был бесконечно рад. И не столько даже сэкономленные евры его окрыляли, сколько уважение лучших виноделов нашей маленькой вселенной.
Бутылку он открывал ритуально – специальным штопором, который стоит немного меньше пролетариева автомобиля. Потом специальной накрахмаленной салфеткой, которая стоит чуть больше, чем весь гардероб его друга, он перевязал бутылке её нежное горлышко. Чтобы капли вина не скатывались по бутылке. В бокал полилась волшебная влага. Мечтательно закатив глаза, олигарх стал приближать бокал к своему одухотворённому лицу. Постепенно, чтобы не сойти с ума от неземного аромата. Но не пройдя половины от расстояния вытянутой руки, он вдруг широко раскрыл глаза и с ужасом посмотрел на свою руку. Пролетарий подумал, что это уже перебор и все эти театральные номера неуместны. Всё равно никто его не переубедит насчёт качества различных вин.