Приехавши на место, гегемоны, конечно, в течение своей многодневной командировки показывали всякие чудеса, всё, на что они способны. А способны они были на многое, прошу поверить на слово. Единственное, к чему у них не было ни способностей, ни желания, это сбор хлопка. И в этом, если честно, их можно понять.
Однако и это не последняя категория городских пахтакоров. Все предприятия и организации города должны были ещё на выходные посылать на сбор хлопка своих сотрудников, из числа оставшихся, не командированных надолго. Сразу охолоню недругов – не каждые выходные они там резвились. То есть по графику их посылали – в субботу, скажем, Иванов, а в воскресенье уже Петров. В следующую субботу уже наоборот, Сидоров, а в воскресенье, вообще, наш тогда ещё не бывший советский пролетарий. Но это опять же никакой не рабский был труд – на заводе ведь за хлопкоуборочный день давали отгул.
Некоторый заморский читатель может и не найти в словарях, что это за слово такое – отгул. А это такое, что если ты, скажем, отработал день в неурочное время или кровь сдал, как донор, так тебе полагается один день отдыха, оплачиваемый, конечно. И это очень хорошо! Жалко мне только немножко бывшего советского пролетария – у него около полугода осталось недогулянных отгулов. Нет, отгулять-то он их и сегодня может, только кто их теперь будет оплачивать?
И вот от каждого цеха в выходной день по два-три-четыре человека собирали в зависимости от размера цеха. И несколько автобусов от одного завода с флагами в колхоз колонной едут. И милицейские машины колонну сопровождают, потому что они едут по важному делу и препятствовать на дороге им не моги.
И, как минимум, один ИТРовец от цеха, чтобы он старшим был, за дисциплиной следил и не отрывался от гегемонов. В прежние времена их, инженеров, попутчиками называли, гнилой интеллигенцией, но в описываемое мною время они уже стали полноценными гражданами. Потому что ни в чём уже не отставали от пролетариев, ни в лексиконе, ни в употреблении горячительного, ни в прочих ухарских деяниях.
День однодневников заслуживает отдельного описания. Однодневников в колхозе не кормили, поэтому каждый вёз с собой авоську или котомку, чтобы было, чем пообедать. Но ехали-то они, как на праздник, поэтому котомки у них были соответствующие. Женщины набивали их разнообразной снедью, чтобы похвастаться способностями хорошей хозяйки. Ой, каких только волшебных пирожков-ватрушек пролетарию на хлопке есть не привелось!
Мужчины тоже, чтобы не ударить в грязь лицом, свои торбы набивали так, чтобы их жлобами не сочли коллеги, но уже выпивкой преимущественно. Выпивки у каждого было столько, что хватило бы на троих-четверых, чтобы попасть в больницу с алкогольным отравлением. Но в больницу почти никто не попадал, потому что закалённые люди были. Гвозди бы делать из этих людей. Или спирт гнать.
От Чирчика до колхоза путь неблизкий, поэтому прибывали на место что-то около десяти часов. Хорошо хоть утра, а не вечера. Это при том, что от завода отъезжали в восемь. Но эти два часа езды ударники-хлопкоробы ни-ни почему-то, ни глоточка. Даже непонятно, почему.
Нет, всё-таки высокодуховные были советские люди, хоть и больные головушками все до одного. Сейчас бывший советский пролетарий не может понять, почему они тогда содержимое котомок и авосек не оприходовали прямо в автобусе? Возможно, этому было разумное объяснение, но за давностью лет он позабыл. Наверное, не хотели портить ритуала, это уже был бы праздник не праздник.
Нет, сначала хлопкоробы-однодневки должны были выйти из автобуса своими ногами, расправить молодецкие плечи или девичьи бёдра в предвкушении трудового подвига. Должны были повязать на себя мешки-фартуки для сбора хлопка. И два часа резвиться на грядках. Мальчишки должны были смешить девчонок, а девчонки благодарно хихикать и говорить, что мальчишки непозволительные пошляки. И не важно, что девчонки давно уже не девчонки, а мальчишки уже больше хорохорятся, чем пошлят.
Два часа пролетали незаметно, а в двенадцать уже законный обед, извините. Как на заводе. Обедать расползались группками по 4—8 человек по ложбинкам, по овражкам, по полянкам. На поле больше не возвращались, обед продолжался до вечера, до подхода автобусов. В процессе обеда группки, бывало, менялись – одни переходили к другим, а некоторые вообще по двое уединялись в кустах. К концу трудовой вахты многих тружеников приходилось в автобус заносить. Но наиболее стойкие, вернувшись в город, шли к кому-нибудь из вернувшихся домой продолжать праздник. Некоторые умудрялись пропраздновать ещё пару следующих рабочих дней. Но на заводе их за эти прогулы особенно не корили – человек с хлопка приехал.
Теперь говорят, что очень вредные для человека были эти химикаты, эти дефолианты. А мы этого не замечаем, мы этого не замечаем, мы этого не замечаем… Это я у Жванецкого потырил, но мы, действительно, не замечаем.
Мы вообще ничего не замечаем. Тогда не замечали потому, что юные были и счастливые. Сейчас не замечаем потому, что качественные, видимо, были дефолианты.
Но мы всё-таки не зря прожили эту странную жизнь, ничего не замечая и ни о чём не задумываясь. Может быть, для кого-то, кого дефолиантами не посыпали, эта жизнь станет поводом задуматься.
Про усталость
Однажды бывший советский пролетарий задумался об усталости. В жизни ему не раз доводилось уставать. От непосильной работы ли, от неуёмного отдыха – от разного человек устать может. От работы порой бедняга уставал так, что ночью уснуть не мог. Хотя, казалось бы, чего же не спать, если утомился? Ан нет, бывает, оказывается, такая степень усталости, когда человек даже уснуть не может. Что уж говорить об усталости от отдыха? Тут даже бывает, что человек не только заснуть не может – «мама» сказать не в силах. Один раз он так устал, что пару дней передвигаться мог только на четвереньках, причём верхними конечностями только на локтях. Но если кто подумает, что эта усталость случилась от чрезмерного отдыха, спешу разочаровать. Тем более что было это очень давно, когда так отдыхать мы ещё не умели, даже и сам будущий бывший советский пролетарий. Он тогда учился в шестом классе и вел себя пока более или менее сносно.
Правда где-то за год до этого был эпизод, когда он «отдохнул» так, что чуть ли не неделю лежал в больнице с совершенно помутившимся рассудком, и бедные его родители уже и не чаяли, что он когда-нибудь вернётся к нормальному человеческому облику и разуму. А некоторые знакомые до сих пор считают, что так и не вернулся. Я тоже так думаю.
Впрочем, речь не обо мне, а о бывшем советском пролетарии. Но я уже говорил, что на многие вещи и поступки мы с ним по-разному смотрим, поэтому пусть дальше сам и рассказывает.
Ну, по порядку. Как-то раз мой одноклассник Саша Литвиненко приходит в школу весь красный, глаза безумные, навыкате, но – довольный. Я его спрашиваю:
– Санёк, ты чего это вчера в школе не был?
– А я, – говорит, – вчера дурмана наелся и до уроков в себя прийти не смог, весь день на крыше провалялся.
Учились мы тогда во вторую смену, и с утра, когда родители уже на работе, нам делать было нечего – не к урокам же готовиться, вот и выдумывали себе занятия.
А у меня уже тогда непреодолимая тяга к исследованиям была, и я давай его пытать:
– Это зачем же ты дурмана налопался? И где ты его взял?
– Да на пустыре возле нашего огорода растёт! Хочешь, покажу после уроков?
– Ну, и как ощущения? – продолжаю я его анкетировать.
– Кайф!
– А как это?
– Не могу объяснить!
Объяснений всё-таки хотелось, и моё исследовательское начало быстро взяло верх над худосочным здравым смыслом, который настолько был неразвит, что его совсем нетрудно было одолеть. Я потянул Сашку за рукав:
– Зачем же после уроков? Пошли сейчас!
К нам тут же подскочил Витька Ходос, давно уже с подозрением наблюдавший за нашим шушуканьем:
– И куда это вы собрались?
Ещё один исследователь нам не помешает – дурмана, уверил Санёк, хватит на всех. И мы взяли Витьку с собой, по дороге расписывая необыкновенные свойства этого благородного растения.
Дурмана, действительно, было в избытке, высохшие коробочки, широко разинув пасти, гордо стояли на высоких стеблях, приглашая заглянуть и отведать. Сашка, сославшись на вчерашнее, больше пробовать не стал, а мы с Витькой всыпали в себя по две или три коробочки.
Ничего не произошло, небо не рухнуло, и земля не разверзлась. Делать было больше нечего, и, слегка разочарованные, мы вернулись в школу. Всего-то один урок и пропустили. Я продолжал прислушиваться к своему организму, но ничего не услышал.
Первые признаки того, что что-то всё-таки не так, я почувствовал только вечером, дома, за ужином. И признаки эти были совсем не из приятных. Стало вдруг так сухо во рту, что невозможно было ничего проглотить. Нехотя поковыряв помидоры и с трудом выпив сок от салата, я вышел из-за стола. Как-то провёл остаток вечера и с последними лучами солнца заторопился в кровать. Надо скорее заснуть, а утром всё будет хорошо. Но не спалось. Кое-как дождался, пока заснут родители, но тут захотелось по-маленькому, и я поплёлся в туалет. Однако безрезультатно. Вернулся в постель. Снова захотелось в туалет. И снова неудача. Так ходил несколько раз, пытаясь из себя что-то выжать. Наконец, проснулись родители.
– Что с тобой? – встревоженно спросил отец, когда я, возвращаясь после очередной неудачной попытки, больно ударился о косяк двери.
– Всё нормально! – как можно жизнерадостнее сказал я и свалился на постель.
В следующий вояж я до туалета не дошёл и упал в коридоре. Родители моментально оказались рядом, отец тряс меня и спрашивал, что я съел. Я не молчал, как партизан, но вместо вразумительного ответа нёс какую-то околесицу. Отец продолжал уговаривать, мама звонила в «скорую»…
Родители тоже начали потихоньку сходить с ума, когда я вдруг с последним проблеском сознания признался, что съел дурмана. После этого мне стало хорошо, очень хорошо. Родители куда-то подевались, и вдруг среди ночи появилась моя одноклассница Наташа Кистанова, которую мы звали в классе просто Кисточкой. Я обнимал ноги Кисточки и уговаривал её сбежать с урока физкультуры. Она была ласкова, ног не отнимала и была готова сбежать не только с физкультуры, но и со всех остальных уроков. Я успокоился, и…