- А вы, - грустно заметила бледная девушка, - книгу прочитали - в глаза она вам вошла. Потом похвалили изо рта вышла. А в голове-то что осталось?
- Что же мы, попки-попугаи по-твоему? - спросил забойщик.
- Над книгой другой раз сколько передумаешь.
- Напрасно ты, Зинка, всех, кроме себя, дураками считаешь!
- Себя-то я уж вовсе умной не считаю! - Девушка посмотрела на Тоню, словно ища помощи. - Я про геройство люблю, - продолжала она, - а сама трусиха. Мышей даже боюсь…
- Вот это, однако, неправда! - отозвался забойщик. Как насчет мышей - не знаю, а неприятности всякие ты любому в глаза говорить не боишься.
- Это разве геройство! - вздохнула девушка, не замечая насмешки.
- А правда! - оживленно заговорили ребята. - Зинка хоть мастеру, хоть директору все, что думает, выложит.
- Так и нужно. Зина правильно поступает, сказала Тоня, - и к литературе подходит правильно. Ведь не для того писатели пишут, чтобы развлечь вас на часок. Они хотят, чтобы книга учила, как жить, работать, помогала думать… И Пушкин ведь говорил, что его помнить будут за то, что он чувства добрые стихами пробуждал и свободу славил.
- Ну, а советская литература? Она ведь особенно такая? спросил Савельев.
- Да. Она… она… - Тоня долго искала нужное слово. - По-моему, ребята, она чувству ответственности учит.
- Перед обществом? Так надо понимать?
- И перед государством. И перед семьей. И перед самим собой.
- Вопросы все важные ставит! Насчет труда… - задумчиво сказала Зина. - А для каждого человека его работа - самое главное.
- Знаете, друзья, может будет такое счастье и перед выборами выступит товарищ Сталин, - сказала Тоня. - Вот он, конечно, будет говорить о работе. Скажет о работе всей страны, а каждый человек поймет, что и как ему самому нужно сделать.
- Да, это так!
- Очень правильно вы говорите!
- А Горький… - с петушиным задором вставил свое слово вихрастый подросток, - он ведь еще в старое время многое написал, а мне думается, его можно советским писателем назвать…
- Конечно, так и называем: Горький - зачинатель советской литературы.
- Вот о нашей работе, о золоте, почему мало пишут?
- Еще скажите: писатель из головы выдумывает или из жизни берет?
Тоня поворачивалась в ту сторону, откуда слышался вопрос, торопилась ответить, нередко становилась в тупик, рылась в памяти, подбирала примеры. Случайно взглянув на ходики, висевшие в простенке между окнами, она поняла, что беседа длится уже около двух часов, и испугалась:
- Доклад-то я не прочитала!
- На часы не смотрите! - крикнул тот же вихрастый подросток. - Не часто так поговорить удается.
Тоня благодарно взглянула на него, а бледная девушка сказала заботливо:
- Нет, пора нашему беседчику домой идти. Никак, буран начинается.
Она отдернула занавеску. Белые вихри проносились в темноте мимо окна. Выл ветер. Тоня заспешила.
Ее провожали до дому всей гурьбой. Пришлось торопиться, так как буран разыгрывался не на шутку. Но и по дороге, несмотря на резкий, мешавший говорить ветер, споры и вопросы продолжались.
- Пришла! У меня уж сердце не на месте, - встретила Тоню мать. - Что на дворе-то делается!
- Метет, страсть!
Ветер выл все злее. Тоня, радуясь, что больше никуда не надо идти, зазвала к себе в комнату отца, чтобы рассказать ему о беседе с молодежью.
В кухне Варвара Степановна говорила с Новиковой о буранах:
- Февраль у нас частенько вьюжным бывает… Но такого бурана давно не было. В эту погоду из дому выходить никак нельзя.
Татьяна Борисовна слушала недоверчиво.
- А я как раз собираюсь к Надежде Георгиевне.
- Смотрите, снесет вас в овраг, замерзнете. Разве можно! Да вы без привычки! - уговаривала ее Варвара Степановна.
- Что вы, ведь я не маленькая! И вчера был ветер и нынче утром. Здесь так близко, я мигом добегу.
- И вчера и сегодня утром пустяки были. Вы послушайте, как задувает. Нет-нет, нельзя идти!
Новикова ничего не ответила, а когда Варвара Степановна ушла в спальню, накинула шубку и выскользнула за дверь.
Сначала ей показалось, что ничего особенного она не испытывает. Правда, было трудно дышать, никак не удавалось захватить достаточно воздуха. Но, сделав несколько шагов в непроницаемой, мутной мгле, она с ужасом почувствовала, что ветер подхватывает и несет ее, а удержаться на месте нет сил. Перелетев улицу, как на крыльях, она упала в сугроб.
Пригнувшись к земле, молодая учительница отдыхала от резкого, слепящего вихря, потом попробовала встать, но это удалось не сразу. А когда она наконец поднялась, то сейчас же снова упала.
«Дура… дура… не послушалась!.. - твердила она себе. - Ведь в двух шагах от дома действительно можно замерзнуть. Что же делать?»
Не решаясь опять подняться, она начала ползти, опираясь на руки. Но и это медленное продвижение доставалось ей с огромным трудом. Она постоянно останавливалась и осторожно втягивала в себя воздух через мех воротника.
На мгновенье ей представилась залитая светом станция московского метро. Она словно ощутила под ногами твердый пол из разноцветных каменных плиток, увидела теплый мрамор стен, матовые тюльпаны светильников, решетчатые ступени эскалатора.
Но странное дело: вместо того чтобы горько пожалеть обо всем этом великолепии, Татьяна Борисовна развеселилась.
«Посмотрели бы московские подруги, как Таня Новикова ползет на четвереньках!.. - подумала она. - Точно сон какой- то… А ведь я доберусь… Ну-ка, еще немножко!»
Так, подбадривая себя, она ползла, отдыхала и снова ползла. Какое счастье! Калитка. Теперь уже близко!
Она была около самого крыльца, когда дверь распахнулась и Николай Сергеевич с фонариком в руках начал всматриваться во мглу и кричать:
- Татьяна Борисовна! Товарищ Новикова! Эй-эй!
Упорный, неослабевающий ветер срывал с губ Татьяны Борисовны ответный крик. Она подтянулась еще и схватила Николая Сергеевича за полу тулупа.
Старый мастер подхватил Новикову и ввел ее в дом. Варвара Степановна, которая не могла простить себе, что проглядела уход молодой учительницы, с тревогой вглядывалась в ее лицо. Но Татьяна Борисовна была хотя и напугана, но очень весела. Она, зябко передергивая плечами, пила горячий чай и подсмеивалась над своей неудачей.
- Упрямая какая! Все по-своему хочет! - шепнула Тоня матери.
- Неопытна, - спокойно сказала мать. - Теперь будет знать. А характер есть. Не растерялась.
Тоня подсела к отцу. Николай Сергеевич сосредоточенно крутил рычажок радиоприемника.
Задумавшись, она прослушала какой-то музыкальный отрывок, потом несколько фраз передававшейся лекции.
Спустя несколько минут Тоня взволнованно переглянулась с отцом. Радио донесло гул жарких аплодисментов. Овация продолжалась долго - медленно затихала, потом возникала вновь. И наконец раздался спокойный, единственный в мире голос.
Николай Сергеевич вскочил, крикнув:
- Идите скорее! Сталин говорит!
Подошли Варвара Степановна и Новикова.
Серьезно и негромко, словно беседуя отдельно с каждым, кто его слушал, товарищ Сталин говорил о минувшей войне:
- «Что касается нашей страны, то эта война была для нее самой жестокой и тяжелой из всех войн, когда-либо пережитых в истории нашей Родины.
Но война была не только проклятием. Она была вместе с тем великой школой испытания и проверки всех сил народа…»
Тоня снова взглянула на отца. «Выдержали проверку, да еще как!» - прочитал в ее глазах Николай Сергеевич и ласково кивнул дочери.
Сталин говорил о победе советского общественного и государственного строя, о победе армии, промышленности, сельского хозяйства. Его прерывали горячие аплодисменты.
У Николая Сергеевича блестели глаза, он выпрямился:
- Вот сейчас, сейчас он скажет! - шептал старый мастер. - Слышите? О новой пятилетке!
- «Основные задачи нового пятилетнего плана состоят в том, чтобы восстановить пострадавшие районы страны, восстановить довоенный уровень промышленности и сельского хозяйства и затем превзойти этот уровень в более или менее значительных размерах.»
Отец поднял палец и наклонил набок голову.
- Так. Так. - повторял он. - Восстановить и превзойти. Иначе и быть не может!
- А потом? - шепнула Тоня. - Когда восстановим?
- Будет и об этом. Помолчи.
- «Что касается планов на более длительный период, то партия намерена организовать новый мощный подъем народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем.» - говорил вождь.
Речь кончилась, но все еще долго стояли перед приемником, слушая неистовые рукоплескания и счастливые, возбужденные голоса.
Потом начался сбивчивый и взволнованный разговор.
- Понастроим такого, о чем и не мечтали люди никогда! - радостно улыбаясь, говорила Тоня.
- Работа пойдет! - откликнулся отец. - Теперь поработать для мирной-то жизни всем особенно в охоту.
- Карточки-то отменят, как хорошо! - радовалась Варвара Степановна. - И цены снизят! Все делается для народа.
Татьяна Борисовна рассказывала, каким бывает Большой театр в дни торжественных собраний:
- На сцене красные знамена. Густой такой цвет. бархат. Много-много цветов. Бюст Ленина, а над ним - большой портрет Сталина. Люстры сияют. И народу в зале!.. Рабочие, ученые, военные. Все здесь!
Тоня в радостном нетерпении схватила бумагу и карандаш. Завтра же нужно собрать актив. Молодые горняки захотят побеседовать о речи вождя. Надо кое-что обдумать, записать.
Совсем поздно, когда ветер немного стих, пришел весь занесенный снегом дядя Егор Конюшков, приятель отца:
- Не мог утерпеть, Николай Сергеевич. Слыхал?
- Как же не слыхать!
- Насчет всемирного значения победы как сказал товарищ Сталин, а?
Во многих домах поселка в эту ночь долго горел свет, и в следующие дни в семьях, шахтах, бригадах горячо обсуждались перспективы новой пятилетки. А бураны продолжали бушевать, и старики говорили, что уже лет двадцать не было таких ветров. С утра дни обещали быть ясными, но после полудня небо нависало все ниже и ниже. Становилось почти темно, и в классах зажигали свет. Иногда после занятий Мухамет-Нуру и старшим мальчикам приходилось разводить по домам малышей.