- Очень хорошо. А теперь объясни, пожалуйста, как ты - ученик десятого класса, комсомолец - позволил себе самовольно бросить занятия и уйти?
Андрей молчал. Лица педагогов казались ему холодными и строгими. Петр Петрович насупился, всегда веселый Александр Матвеевич не смотрит на него и рисует что-то в блокноте, а Татьяна Борисовна глядит во все глаза. Радуется, конечно, что сейчас ему придется просить у нее прощения. А он не будет! Ни за что! Ему преподаватели всегда верили, только она…
Сабурова видела состояние Мохова. Ей искренне хотелось прийти ему на помощь. Но она сдержалась. Пусть заговорит сам. Она не заметила, как Татьяна Борисовна вдруг встала со своего места и, обойдя стол, приблизилась к Андрею.
- Вот что, Мохов… - сказала она, и на лице ее появилось застенчивое выражение, так что все товарищи ее заметили вдруг, как она еще молода. - Вот что… Я ведь перед вами виновата. Я действительно забыла, что Петр Петрович говорил мне о вашей четверке. А я вообразила, что вы неправду мне сказали. Извините меня, пожалуйста.
Изумление переполнило Мохова. Он сделался еще краснее.
Толя и Илларион не дыша смотрели на эту сцену. Вот она какая! Может быть, права была когда-то Тоня: Надежда Георгиевна плохому человеку класс не доверит… «Да ну же, Андрюшка, говори что-нибудь! - мучился Соколов. - Стоит, молчит, и красный какой! Как есть помидорина!» - вспомнил он слова Тони.
Мохов наконец отрывисто заговорил:
- Я сам виноват, Татьяна Борисовна… Надо выяснить было… Конечно, вы нас не знаете… Обидно мне показалось… Извините, характер у меня… Хотите верьте, хотите нет, - он вдруг смело и прямо взглянул на Сабурову, - в последний раз это было. Ни в школе, ни потом… никогда себе не позволю.
- Ты даешь нам слово? - спросила Надежда Георгиевна.
- Даю честное комсомольское!
- Мы принимаем твое комсомольское слово, Мохов. Ты знаешь, что и товарищи спросят у тебя отчет в твоем поведении.
- Знаю. Что вам сказал, то же и на комсомольском собрании повторю.
- Хорошо. Я еще буду говорить с тобой. Но это мы отложим на завтра. Придешь ко мне пораньше, до уроков. Ты, староста, - обратилась Надежда Георгиевна к Соколову, - подгони вместе с Андреем пропущенные уроки. Рогальский пусть останется здесь, а вы оба идите по домам.
Она помолчала и прибавила, зорко и ласково глядя на них:
- Спокойной ночи, мальчики.
Они давно не слыхали такого обращения и унесли с собой звук голоса и взгляд старой учительницы. Они не разговаривали, бессознательно не желая нарушать овладевший ими мир и покой.
На перекрестке около поворота к своему дому Толя протянул руку Андрею:
- Ну, будь здоров… мальчик!
- И ты, мальчик, будь здоров! - отозвался Мохов и, словно вспомнив что-то, стукнул Толю кулаком по плечу: - Спасибо тебе!
Соколов ответил таким же дружеским тумаком, и они расстались.
После ухода десятиклассников Татьяна Борисовна, еще смущенная, ни на кого не глядя, села на свое место рядом с Сабуровой.
- Скажи, Рогальский, - обратилась Надежда Георгиевна к Иллариону, - вы Мохова крепко бить собираетесь?
- Собирались крепко… - ответил Илларион. - Мы ведь полагали, что он упрямиться будет, а вон что вышло.
- Так вот, я хочу вам посоветовать: держитесь спокойно, дружественно. На такого человека, как Мохов, это лучше всего действует.
- Понимаю. Пробрать-то его все-таки надо.
- Пробирайте. Пусть почувствует ответственность перед товарищами, но не очень затрагивайте его самолюбие, без резкостей.
- Есть без резкостей, Надежда Георгиевна!.. Мне можно идти? Я там газету заканчиваю.
- Иди, Илларион.
Рогальский вышел. Помогая оформлять газету вновь избранному редактору, Жене Кагановой, он произносил про себя обвинительную речь против Мохова и не без сожаления отмечал, что она сильно потеряет, если исключить некоторые «резкости».
А заседание педагогического совета продолжалось.
- Я, товарищи, отложила разговор с Моховым на завтра, чтобы не нарушить того впечатления, которое произвел на него поступок Татьяны Борисовны.
- Да-а, - развел руками Федор Семенович, - если Татьяна Борисовна решила повиниться перед учеником, это, конечно, ее дело, но я должен заметить, что не считаю такое выступление удачным педагогическим приемом… Впрочем, посмотрим, какие плоды принесет ваш юный порыв.
Он строго взглянул на Новикову, а Надежда Георгиевна, отвечая ему, положила свою руку на руку молчавшей Татьяны Борисовны:
- Мне кажется, товарищ Новикова мало думала о педагогических приемах в данном случае. Она сделала то, что ей подсказало сердце. Но я уверена, что в применении к Мохову это оказалось как раз очень удачным «приемом».
- Несомненно! - буркнул Петр Петрович.
Во взгляде его небольших, глубоко посаженных глаз Новикова уловила искорку симпатии, и это невысказанное одобрение пожилого угрюмого человека глубоко взволновало ее. Она сидела молча, удивляясь переполнившему ее радостному чувству.
Перешли к вопросу о подготовке к экзаменам и едва успели с ним покончить, как Мухамет-Нур с фонарем в руках вошел в учительскую и сел на стул около двери.
Каким-то образом Мухамет всегда узнавал, что совещание подходит к концу, и появлялся в учительской со своим фонариком в эту минуту. Обычно он провожал домой далеко живущих учительниц.
Сабурова встала, чтобы объявить об окончании совещания, но Мухамет подошел к столу и вытянулся по-военному:
- Товарищ директор, разрешите обратиться.
- Слушаем вас, Мухамет.
- Два вопроса. Один насчет дров. Скоро будет нечем топить, - мрачно сообщил Мухамет.
- Это мне известно, - улыбнулась Сабурова. - Осенью нам дров не привезли. Но приисковое управление обещало дать. Я для того и передала вам накладную.
- Так вот - не будет дров. Новый директор отказ дает. Говорит: «Здоровые мальчики и девочки, сами нарубят». Говорит: «Мне надо выполнять план, людей мало. Машины, - говорит, - дам».
- Молодец! Честное слово! - сказал Александр Матвеевич.
- Но позвольте! - заволновался Федор Семенович. - Он ведь обязан помогать школе! Я считаю, что вы, Надежда Георгиевна, должны сами пойти к нему. Кстати и познакомитесь.
Новый начальник прииска приехал на Таежный только на днях. Сабурова еще ни разу не видела его.
- Думаю, что просить о чем-то с первой встречи не совсем удобно, - сказала она. - Человек еще не огляделся, работа на него свалилась большая…
- Согласен! - заявил Петр Петрович. - Наши старшеклассники не убогие и не малолетние. Отправить их на три дня в тайгу со мною, Александром Матвеевичем и Мухамет-Нуром - на три года дров заготовят.
- Мне тоже кажется, что это хорошее предложение. Мухамет, попросите сюда товарища Рогальского, если он не ушел.
- Здесь Ила. Газету клеит.
Илларион, выслушав, в чем дело, сказал, что на завтрашнем собрании молодежь обсудит вопрос о лесозаготовках.
- И вы, Петр Петрович, приходите на собрание, сразу организуем бригады.
- Прекрасно! Возражений, товарищи, нет? - спросила Сабурова.
- Нет, позвольте, - начал математик, - если вопрос ставится так, то я удивлен, что Петр Петрович, назвав участниками заготовок себя, Александра Матвеевича и товарища… э… э… Магомета, пропускает мое имя. Надеюсь, я не… как это вы сказали?.. не убогий и не малолетний и смогу принять участие в мероприятии, важном для всей школы.
Молодые учительницы кусали губы, чтобы не засмеяться. Их смешил и торжественный тон Федора Семеновича и то, что он никак не мог запомнить имени Мухамет - Нура и называл его не иначе, как Магометом.
Сабурова переглянулась с Петром Петровичем. Математик был весьма тщедушен. Живя на прииске уже несколько лет, он все еще не оправился после перенесенной в Ленинграде блокады, хотя его мать и сестра старались, чтобы он ни в чем не нуждался. Однако Федор Семенович никогда не жаловался на здоровье и не любил, чтобы о нем говорили как о больном человеке.
- Ну конечно, вы поедете, - успокоила его Сабурова. - Об этом нечего говорить. Давайте ваш второй вопрос, Мухамет.
- Отец помер, - печально сообщил сторож.
- Чей отец?
- Мой.
- Да, помню, вы говорили, что он сильно болел и как будто начал поправляться?
- Нет, не поправился.
- Вы, наверно, хотите поехать на похороны?
- Похорон был уже. Мать пишет: трудно с ребятами. Разрешите, товарищ директор, молодому братишке у меня жить. Пусть в нашей школе учится.
- Ну конечно, Мухамет! Берите брата к себе. Вам надо ехать за ним?
- Зачем? Я письмо посылать буду. Тетка привезет.
- Вот и хорошо. Будете воспитывать мальчика, сделаете из него хорошего человека, - ласково сказала Сабурова.
- А не может стать такой, как этот Степа Моргунов? - со страхом спросил Мухамет.
Все засмеялись.
- Да разве Степа такой плохой мальчик?
- Это не мальчик! - с глубоким убеждением ответил Мухамет. - Это я не знаю кто… Сестра Лиза - ничего, нормальный девочка, а он… - Мухамет махнул рукой. - Вчера помогал двор убирать. Десять дикий конь не может такой беспорядок сделать, как один этот Степа. Это не мальчик…
Не найдя более сильного выражения, чтобы определить сущность Степиного характера, Мухамет, покачивая головой, стал зажигать свой фонарь.
Глава двенадцатая
Утро было не холодное, но Николай Сергеевич, придя со двора и бросив на пол охапку, или, как он говорил, «беремя», звонких березовых дров, сказал Тоне:
- Морозец с утра силенок набирается, а к вечеру разгуляется. Смотри не застудись.
- Да нет, папа, я тепло одета.
- «Тепло»! В школу пробежаться - тепло, а в лесу и застыть недолго.
Николай Сергеевич был недоволен тем, что школьников посылают в тайгу. При Тоне он молчал, но когда она, весело кивнув родителям, ушла, а Варвара Степановна стала собирать ему завтрак, разворчался:
- Для того она, что ли, выросла, чтобы в лес по дрова ездить?
- А почему же и не съездить? В жизни, может, и потрудней придется.