Какую-то странную пустоту ощущал он в себе. Тоня представлялась ему возле большой ели, когда была похожа на Снегурочку, и побледневшая от боли, хромающая, и грустная, смотревшая из кабины грузовика. Почему-то казалось, что машина увезла ее совсем из его жизни. Анатолий не мог бы сейчас повторить про себя тот воображаемый и заученный наизусть разговор с Тоней, потому что твердо знал - его никогда не будет.
- Что с Тоней? - крикнул он, увидев Пасынкова.
Ребята окружили Ваню:
- Что сказал врач? Как там Антонина?
- В порядке. Придется полежать. Был вывих. Зинаида Андреевна моментально вправила.
- Мама врач хороший, - солидно сказал Соколов.
- Ур-ра-а! - закричал Мохов. - Качать Ваньку! И Соколова тоже! За то, что у него мать хороший врач!
Началась возня, и Толя, сердясь и смеясь, вылез из сугроба весь в снегу. Он хотел отомстить Андрею, но раздалась команда: «На работу становись!» - и все разбежались по своим местам.
- Толя, дай я тебя почищу!
К Соколову подошла Женя Каганова и принялась пучком еловых веток стряхивать снег с его полушубка. Толя, задумавшись, смотрел, как энергично двигалась ее рука в синей с белыми звездочками варежке. Потом он поднял глаза. На порозовевшем лице Жени озабоченно и забавно двигались в такт руке тонкие брови.
- Как хорошо, что с Тосей все благополучно! - сказала она.
- Да… Спасибо, Женя, - ответил Толя. - Пойдем работать.
Глава тринадцатая
Варвара Степановна, открыв дочери дверь и узнав, в чем дело, немедленно уложила Тоню в постель и побежала за доктором Дубинским. Он пришел только к вечеру, одобрил распоряжения Зинаиды Андреевны и не велел Тоне вставать. Лишь после его ухода Варвара Степановна успокоилась.
Лежать Тоне было скучно, хотя почти каждый день забегали друзья. Лиза наспех выкладывала все школьные новости и всегда забывала самое главное. Женя обстоятельно рассказывала об уроках и потом долго сидела молча, ласково и озабоченно поглядывая на подругу.
Пробовала заходить к больной и Татьяна Борисовна. Предложила помочь ей по литературе, но Тоня сдержанно поблагодарила и ответила, что ей все понятно со слов Жени. Новикова, видимо, обиделась, сказала: «Ну, как хотите», и больше в комнате у Тони не появлялась.
Десятиклассники после случая с Моховым стали мягче и доброжелательнее относиться к молодой учительнице. Только Тоня считала, что несправедливость, допущенная Новиковой, не искупалась ее поведением на педагогическом совете, и говорила подругам, что разочаровалась в ней. Даже самой себе Тоня не хотела признаться, как обидели ее случайно услышанные слова Новиковой о «местном патриотизме». Она понимала, что эти слова сказаны были в раздражении, и все-таки не забывала их.
Мать баловала Тоню чем могла: утром старалась не шуметь, чтобы дочка могла подольше поспать, подсовывала ей то ложку сметаны, то горячую лепешку. Отец, придя с работы, подсаживался к постели, заглядывал Тоне в глаза, допытывался, не болит ли нога. Был он все это время в дурном духе и как-то проговорился, что огорчает его Михаил Максимович. По мнению отца, Каганов после смерти жены стал равнодушнее к делу.
Впрочем, сущности своих огорчений Николай Сергеевич не открывал и на вопросы Тони отвечал:
- Потом, дочка, потом. Как-нибудь расскажу.
Тоня не ходила в школу две недели.
Когда она в первый раз вышла на крыльцо, опираясь на отцовскую палочку, голова у нее пошла кругом от сверкающей белизны снега, от резкого мартовского ветерка, от множества звуков и запахов.
Из ворот приискового управления одна за другой выходили машины. Переругивались шоферы. Ребята играли в снежки. У поселкового совета толпились женщины. Обычный будничный день поселка показался Тоне особенно бодрым и приподнятым после сумеречной комнатной тишины, книг, собственных дум, после всего, во что она была погружена четырнадцать длинных дней. Ей захотелось поскорее в школу, к товарищам, к учителям, в привычный мир, где властвовали не ее собственные мысли и чувства, а общая напряженная и заполненная работой жизнь.
Друзья встретили Тоню радостно, и она с удовольствием села за свою старую, поскрипывающую при каждом движении парту. На нее посыпался целый ворох новостей. Школа ждет приезда секретаря обкома. Сегодня Татьяна Борисовна составляет группы для совместной подготовки к экзаменам. А Ване Пасынкову не повезло: заболел ревматизмом. Придется долго просидеть дома. Ребята ежедневно навещают его.
Обо всем этом, захлебываясь, рассказала Лиза. Она прибавила, что Маню Заморозову вызывали в комсомольский комитет и посоветовали подумать о своих тройках.
- Досталось ей! - горячо шептала Лиза. - В самом деле, ни у кого в классе троек нет, только она картину портит.
Маня, прислушавшись к разговору, сухо спросила:
- Ты про меня, что ли, Тоне докладываешь?
- А как же! - задорно отозвалась Лиза. - Твоими успехами хвастаюсь!
- Подумаешь! Давно ли сама из троек вылезла!
Намек на то, что в младших классах она училась неважно, всегда приводил Лизу в раздражение.
- Об этом, кажется, никто, кроме тебя, уже не помнит! Ну, да у тебя голова так устроена: чужие грехи помнишь - свои забываешь.
Готова была вспыхнуть ссора, но Андрей прервал ее:
- Перестаньте вы перекоряться! Надоело!.. Тоня, ты лучше меня послушай.
Мохов рассказал, что старый Ион поднял медведя. Он закидал берлогу хворостом, поваленными деревьями и начал стрелять. Разбуженный медведь вылез и запутался в ветвях. Ион прикончил его и принес в школу большой кусок медвежатины.
Тоня слушала эти важные и интересные новости, и ей показалось, что двух недель, проведенных дома, словно не было.
После первого урока Новикова начала опрашивать десятиклассников, кто с кем желает вместе готовиться к экзаменам. Тоня удивленно обернулась, когда Толя Соколов сказал, что сговорился заниматься с Женей Кагановой и что они просят прикрепить к ним еще Маню Заморозову.
«Маню, как отстающую… - подумала Тоня. - А Женя тут при чем? Никогда он с ней не дружил…»
Она посмотрела на подругу. Женя ответила ей спокойным и ласковым взглядом.
Тоня сказала, что будет заниматься с Лизой Моргуновой. Татьяна Борисовна посоветовала привлечь в их группу еще Андрея Мохова.
На перемене Тоня не удержалась и спросила Женю:
- Почему ты решила готовиться с Анатолием?
- Мы несколько раз вместе учили физику, пока ты болела. Он мне и предложил… - просто ответила Женя.
Почувствовав, что подругу не удовлетворил ее ответ, она добавила:
- Толя стал как-то внимательнее в последнее время… Это потому, конечно, что мамы нет… А вообще… он, Тосенька, по-моему, замечательный человек…
«Не «парень» сказала, как мы всегда говорим, а «че-ло-век»…» - отметила про себя Тоня, а вслух сказала:
- Ну, я очень рада, что он тебе поможет.
Соколов уловил Тонино недоумение. Оно на минуту даже обрадовало его.
После памятной беседы с матерью Анатолий придирчиво следил за собой. Он старался бодро держаться в школе и дома, и это ему удавалось. Уже был давно заполнен пробел в математике, и по истории у него в табеле снова стояла пятерка. Зинаида Андреевна не могла пожаловаться на сына, а он был благодарен за то, что мать ни единым словом не напоминает о нелегком для него разговоре.
Повидать Тоню во время ее болезни ему очень хотелось. Он сдержал себя и не пошел к Кулагиным, но накануне возвращения девушки в школу очень волновался, и это волнение его испугало. В тот день, во время большой перемены, он стоял у окна в коридоре и, глядя во двор, по которому с визгом носились ребята, так ушел в свои мысли, что не заметил, как подошла Женя:
- Ты задумался, Толя?
Бледное лицо и мягкий взгляд были полны дружеского участия, и Анатолий внезапно принял решение:
- Слушай, Женя: ты хорошо ко мне относишься?
- Конечно…
- Выручи меня по-товарищески, а? Давай вместе к экзаменам готовиться?
Голос Анатолия звучал почти умоляюще.
- Но… я с удовольствием… - смущенно ответила Женя, - только я думала…
- Говори начистоту. Думала, что я в Тонину группу буду проситься? Так вот, чтобы я этого не сделал, согласись.
- Хорошо, я согласна.
- И никому об этом разговоре! Обещаешь?
- Будь спокоен.
Женя сдержала обещание, но чувствовала себя с Тоней неловко, точно в чем-то обманула подругу.
На Таежном ждали секретаря областного комитета партии. Объезжая прииски и рудники, он всегда бывал в школах, посещал уроки и особенно интересовался преподаванием литературы и истории в старших классах. Однако гость все не появлялся, и многие уже уверяли, что он проехал мимо.
Маленькая черная машина подкатила к школе неожиданно. Плотный, крепкий человек лет пятидесяти быстро взбежал на крыльцо. За ним шли хорошо знакомый школьникам худощавый черноглазый парторг прииска Иван Савельевич Трубников и какая-то высокая женщина. Они разделись в общей раздевалке и, прежде чем румяная гардеробщица Маруся сообразила, что приехало начальство, прошли в учительскую.
Там они застали только Татьяну Борисовну и Петра Петровича. Остальные педагоги уже разошлись по классам.
Приезжий гость поздоровался с Петром Петровичем, как; со старым знакомцем, и представился Новиковой:
- Круглов Василий Никитич. У вас что сейчас? Литература в десятом? Если позволите, и мы с вами пойдем… Согласны? - спросил он высокую женщину, оказавшуюся методисткой из областного центра.
- Хорошо.
- Ну, а я к Петру Петровичу… - сказал Трубников. - Ты ведь на урок, товарищ Горюнов? Разрешишь мне послушать?
Парторг, волжанин по рождению, говорил, сильно напирая на звук «о».
- Тебе - да не разрешить! - коротко ответил Петр Петрович.
Сдержанный, даже суровый с виду, Трубников нежно любил животных и растения. По прииску ходили рассказы о необыкновенных аквариумах парторга. У Трубникова было четверо мальчишек, которые, как и отец, постоянно возились с птицами, зверями и цветами.