Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и отошел. Тоня стояла опустив глаза. Опять пришло к ней сознание большой потери, точно она только сейчас, сию минуту, узнала, что больше никогда не увидит Павлика. Ей показалось невозможным идти домой с Лизой, слушать оживленную болтовню.
В такие минуты хочется, чтобы возле тебя был какой-то внимательный и не шумный человек. Он может идти рядом и молчать, но молчит он так, что ты знаешь: не о своих делах он думает, а о тебе. Он слушает и понимает тебя, полон интереса и сочувствия. Толя Соколов такой…
«Был такой…» - поправила себя Тоня.
Хотя ее отношения с Анатолием уже давно были далекими, но ей казалось, что стоит ласково поговорить с ним, позвать с собой, и он станет прежним. Однако что - то мешало выполнить это намерение. Тоня сама не сумела бы определить, что именно, - может быть, короткий разговор с Зинаидой Андреевной.
Пожалуй, все-таки нужно заговорить с ним. Сам он не подойдет, чувствует себя виноватым… Надо показать, что она не сердится…
Она невольно начала искать глазами Анатолия и сразу нашла. Соколов смотрел в ее сторону, держа в руках Женину шубку.
Тоня отвернулась, вышла из клуба, нырнула в темень и вот теперь неизвестно зачем стоит здесь на мостике.
Как рад был бы Павлик, увидев вместо прежнего Маврина этого подтянутого, вежливого парня! Никогда он его не увидит…
А Анатолий? Каким хорошим другом он казался и стал совсем чужим. Один Павлик был верный и сильный. Настоящий! И вот его нет нигде на целом свете!..
Глубоко вздохнув, она выпрямилась, и снова до ее слуха донеслось невнятное бормотанье. Громкие голоса и смех смолкли, и, наверно, уже давно… Добрые люди разошлись по домам. Но кто же эти неугомонные, что не могут расстаться? Чей нескончаемый рассказ тянется так долго? А может быть, это и не людской разговор? Бормотанье то стихает, то усиливается и вдруг прерывается тихим всхлипом. Или это всплеск смеха?
Что это? Кто это?
Тоня прислушивалась недоумевая, в какой-то непонятной тревоге.
И позади, за мостом, послышались голоса, как будто даже знакомые… Переговаривались двое мужчин.
Тоня обернулась, и дерзкий свет маленького фонарика ударил ей в глаза. На мостик ступил ее отец. За ним шел старый рабочий - дядя Егор Конюшков.
- Э! Кто это тут? Дочка? Ты что здесь делаешь?
- Стою… Тебя поджидаю… - улыбнулась Тоня.
- И распрекрасно! В клубе, поди, была? А мы с производственного совещания. Ну, пошли домой.
- Постой, Николай Сергеевич… - Дядя Егор поднял палец и сказал шопотом: - Слышишь? Пошло…
- Ну? - Отец прислушался, склонив голову набок. - Явственно! - сказал он обрадованно и мягко. - Ишь, забирает… То-то дочка моя одна на мосту стоит, слушает.
В тихих голосах, в улыбках отца и дяди Егора была та же настороженность, что в мягком воздухе и густой черноте ночи. До Тони дошло какое-то особое настроение стариков, и она с беспокойством спросила:
- Да что это такое, папа?
- Вот на! Слышишь звон, да не знаешь, где он! Зиминка проснулась, вода подо льдом журчит.
- Весна к нам пробивается, - серьезно сказал дядя Егор.
Весна! Как же Тоня не расслышала в бульканье и воркованье водяных струек ее тихий смешок? Она уже родилась, барахтается в снежных пеленах, шумит и бесчинствует, ищет выхода - и найдет его и завладеет землей, жаркая и жадная сибирская весна!
Тоня шла домой и радовалась, что присутствовала при рождении весны. Другие люди через несколько недель увидят уже явные признаки ее прихода, заметят весну буйным подростком, а им троим удалось нынче постоять у самой ее колыбели.
От этих мыслей грусть Тони смягчилась, и она стала прислушиваться к негромкому разговору отца с дядей Егором… Несколько раз с раздражением в голосе отец помянул Михаила Максимовича Каганова.
- Верно, я его высоко ставлю, - говорил Николай Сергеевич. - Что говорить, умный человек, и образованием не обижен, и политику нашу всю насквозь постиг, а тут нерешительность проявляет… Не хочет понимать.
- Он привык считать, что выработана Лиственничка. Ведь все так думают.
- Не все. Вот мы с тобой думаем иначе, Егор Иванович. Старикам всегда чудно казалось: на богатом золоте шахта шла, и вдруг хозяин заявляет - жила выклинилась. Да сразу как-то, внезапно… Может, у Петрицкого свои цели были.
- Да ведь так не только Петрицкий решил… Помнишь, году, никак, в тридцать пятом хотели поднимать Лиственничку? Приезжала комиссия и подтвердила, что шахта выработана.
- Та комиссия нам теперь не указ. Из людей, что в нее входили, никого на месте не осталось, все сняты. Да инженер и не говорит, что там нет ничего, а твердит: «Подумать нужно, проверить, такие дела сразу не делаются».
- Руководство ведь тоже боится зря государственные деньги потратить. С них спросят.
- Почему зря? В нашем деле без производственного риска не обойдешься, - настаивал Николай Сергеевич. - Слыхал, поди, что на Шараминском прииске случилось? Там тоже пробойка ложной почвы не была предусмотрена планом. А ведь на глубине двенадцати метров нашли второй пласт с высоким содержанием золота. Вот уж пять лет, как этот пласт разрабатывают: сколько тонн он дал! И еще даст немало. А не рискнули бы тогда - отработанный разрез хоть закрывай.
- Это верно… - в раздумье промолвил дядя Егор.
- То-то. Без риска нельзя.
Николай Сергеевич разгорячился и, говоря, размахивал руками. Свет фонарика плясал по сугробам и по заборам. Тоня взяла фонарь у отца. Она привыкла к тому, что Николай Сергеевич всегда на кого-нибудь нападает, всегда ему кажется, что начальство недостаточно интересуется делом. Однажды, когда ей было семь лет, Тоня очень насмешила мать, ответив на вопрос Павлика: «Что это дядя Николай нынче такой сердитый?» - «А как же, за производство болеет». Это в семье вошло в поговорку. Но так как отец часто «болел» по пустякам и его затруднения на другой же день разрешались благополучно, Тоня не слишком задумывалась об отцовских тревогах.
Сегодня, вспоминая недавнюю встречу с молодыми горняками, когда они так пылко и дельно говорили о приисковых делах, она внимательно прислушивалась к словам отца.
- Да-а, золотишко… - обронил дядя Егор. - Ведь скажи на милость - много ли лет прошло, а взгляд на золото как есть другой стал!
- Почему другой? - спросила Тоня. - Меньше стали ценить золото?
- Цена ему всегда высокая, - ответил старик, - и прежде ценили и теперь. А только нынче уже, кажется, все понимают, что золото - металл государственный. Прежде ведь считали - оно ничье. Лежит в земле - кто взял, тому и счастье. Золото брать не зазорно. Ведь что делали! Ты помнишь, Николай Сергеевич? В каблуках уносили.
- Как это - в каблуках? - переспросила Тоня.
- Каблуки в сапогах выдолбленные были… Специальный сапожник такие шил. Запрячут туда золото и выносят спокойно. А то фонарики с двойным дном…
- Как же! - оживился отец. - У всякого свой фонарик. Каждый стремился завести. Рудничная-то лампа слаба была…
- Да что! В бородах золото уносили. Закатают кусочек в волосы - его и не видно. Для того и бороды у всех были дремучие… Ну, я дошел. Приятных снов…
Дядя Егор простился со спутниками и сразу пропал во тьме.
Тоня взяла отца под руку:
- Все не ладишь с Михаилом Максимовичем, папа?
- Не стал ладить, дочка… Ведь скажи, какая дружба была! И жалко человека. После несчастья своего никак не оправится… И досада на него берет. Из-за старой шахты, из-за Лиственнички, разлад у нас пошел. Золото там чистое, богатое было. Не может быть, чтобы всё выбрали… Большая охота у меня Лиственничку пощупать.
- А другие рабочие что говорят?
- Из стариков многие со мной согласны. Да и дядя Егор… Хоть из осторожности возражает, но сам о том же задумывается. А я-то уверен, что прав, Тоня. Нынче всюду люди добиваются, чтобы получше работать, чтобы поднять хозяйство… Что же мы-то? Какой подарок государству был бы… Эх!..
Николай Сергеевич говорил с горячностью и болью. Тоня поняла, что это не его постоянное, подчас излишне суетливое и напрасное беспокойство о деле, а глубокая убежденность в своей правоте.
- Не горюй, папа, - сердечно сказала она. - Надо бы нам, комсомольцам, в этом деле разобраться, да время сейчас у нас трудное. Вот погоди, сдадим экзамены - может, удастся помочь…
- Ну нет, не согласен! - решительно сказал Николай Сергеевич. - И так не в свое удовольствие живете, все для людей стараетесь. Нечего вам из-за наших стариковских дел голову ломать.
- Дела-то эти не стариковские, а государственные, сам говоришь, - суховато отозвалась Тоня.
- Вернее, могут они стать государственными. Только вы еще для государства поработать успеете. У меня и так сердце болит, что ты то в лес, то в колхоз… Когда же для себя пожить, радости набраться?
- Не понимаю я тебя. Неправильно ты меня воспитываешь!
- Вот тебе и раз! Спасибо, доченька!
- Ты не сердись. Я ведь правду говорю… И не хитри. Не про всех ты думаешь, а про меня. Если другие будут работать, ты, по-моему, возражать не станешь, еще похвалишь. А вот я, твоя дочка, должна только учиться, книжки читать, веселиться, как принцесса какая!
- Ну что ж! Плохого в том не вижу. Это у каждого отца законное желание, чтобы дочери хорошо жилось.
- А я не принцесса! Сложа руки сидеть не намерена! - Тоня разгорячилась и говорила жестко, как всегда, когда бывала задета. - И мне обидно, что мой отец… что для моего отца мои удобства важнее всего, а до остального дела нет…
- Как это - дела нет? - возвысил голос Николай Сергеевич, начиная сердиться. - Мало я с ребятами вожусь, с учениками? С тем же Мавриным? На курсы его отправил… Теперь вот он приехал, - мастера из него делать буду… А насчет Лиственнички стал бы я разве тужить, кабы мне дела ни до чего не было?
- Знаю, знаю! Не обижайся, я не то сказала.
- То-то «не то»…
- Папа, а как сильно Маврин изменился! Я ведь его видела.
- Я еще не видел, но слышал, что выровнялся парнишка. Он ведь самолюбивый, Санька. Всегда впереди хочет быть. Раньше головорезами командовал, а теперь подрос, поумнел, мечтает передовым рабочим стать… Дело понятное.