«Павлик… И ты бы радовался сегодня, как я!» - подумалось ей.
Захотелось побыть одной, помечтать о том, что делал бы и говорил сегодня Павлик, но ребята вдруг зашумели, и музыка смолкла. Тоня увидела коренастого человека с глянцевиточерными волосами и множеством орденских ленточек на груди Окруженный молодежью, он входил в зал.
- Секретарь райкома комсомола! Товарищ Кычаков приехал! - крикнула Тоня так громко, что все обернулись к ней, а Кычаков засмеялся.
Илларион, совсем забыв свою обычную сдержанность бросился к приехавшему:
- Что же так поздно, товарищ Кычаков?
- В Шабраковской школе был. У них тоже нынче выпускной вечер. Ну, ребята, поздравляю вас! Знакомьте с вашими медалистами!
- Кулагина, Дубинская, сюда! А Лиза где? А Соколов?
Кычаков, пожимая медалистам руки, весело, чуть прищурясь, глядел на ребят.
- Золото из рук выпускаем, а? - сказал он словно про себя. - Ну-ну! Летите, товарищи, на большие просторы! А теперь расскажите, какие планы у вас.
Он расспрашивал, кто куда едет учиться, как проходили экзамены.
- Что отец пишет? - обратился Кычаков к Соколову. - Не скоро еще встретитесь? Значит, сына увидит уже студентом! Телеграмму-то отправил ему? Завтра пошлешь? Надо, надо скорее человека порадовать. Нелегко ему вдали от родины, от семьи… А у тебя, Кулагина, как дела с культработой? Сейчас, конечно, затишье?
«Всех помнит, а видел давно», - подумала Тоня и сказала, что с началом подготовки к экзаменам школьники действительно не могли отдавать культработе много времени.
Илларион и Митя Бытотов хлопотали около Кычакова. Им непременно хотелось зазвать его в учительскую и угостить ужином. Но он сказал, что ужинал в Шабраках, и попросил, чтобы на него не обращали внимания.
Он с интересом смотрел на танцы и вместе с ребятами смеялся над Лизой, которая резвилась, как пятиклассница. Она уверяла, что заставит Петра Петровича протанцевать с ней.
- Не верите? Вот глядите!
Лиза подбежала к завучу:
- Петр Петрович, вы никогда не танцуете на наших вечерах. Почему? Неужели не умеете?
- Да что же тут уметь? - ответил Петр Петрович, перегнувшись через окно и выбивая трубку. - Просто как-то оно… несолидно, что ли…
- Сегодня можно! Нам очень хочется, чтобы вы потанцевали!
- Ну, значит, придется доставить вам это удовольствие. Окажите честь, Лизавета Панкратьевна.
- Ой, что это вы, Петр Петрович, так меня величаете? - воскликнула Лиза.
- А сама, поди, рада! Я ведь еще зимой в лесу слышал, как вы мечтали, что вас будут по имени-отчеству называть.
Петр Петрович довольно ловко попал в ритм танца и, сильно притопывая, пошел с Лизой по кругу.
Александр Матвеевич не знал устали, и огненная шевелюра его мелькала во всех концах зала.
Тоня, танцевавшая со всеми, кто ее приглашал, почувствовала, что ей становится душно, и незаметно для друзей выскользнула из школы. Она медленно прошлась по двору, закинув голову и всматриваясь в далекие голубоватые звезды. Потом залюбовалась ярко освещенными окнами школы. Отсюда, из темноты, было очень интересно слушать музыку и смех, ловить взглядом проплывающие по залу пары. Вот Мохов подходит к Лизе, а та смеется и отрицательно качает головой. Какой обескураженный вид у Андрея! Конечно, Лизка отказывается танцевать с ним, говорит, что он и так ей все ноги оттоптал! Надо пойти поплясать с Андрюшей.
Тоня подбежала к крыльцу и с разбегу остановилась. По обе стороны дверей стояли люди и горели красные огоньки папирос.
«Секретарь обкома и Кычаков, - подумала Тоня, - покурить вышли…»
Ей показалось, что будет очень неловко, если она пройдет между ними и нарушит какую-то тихую минуту. Лучше подождать. Сейчас они докурят и войдут в дом.
Тоня отошла подальше и села на бревно. Но звуки разговора ясно долетали до нее.
- Да, золото из рук выпускаем… - задумчиво повторил Кычаков свои давешние слова. - Как бы ребята пригодились…
- Глаза и зубы на выпускников разгораются! - засмеялся Круглов. - Понимаю тебя.
- Да ведь люди во как нужны! - тихо и взволнованно произнес Кычаков. - Планы у нас большие - «громадьё», как Маяковский говорил, а народу, сами знаете, маловато. Таких ребят бы сразу в дело! Здоровые на подбор, сил, энергии хоть отбавляй. И способностями не обижены. Учился весь класс прекрасно.
Он помолчал и прибавил мечтательно:
- С такими горы своротить можно… Я вот сейчас часто в школах бываю и повсюду на окончивших с завистью смотрю. Ведь это целая армия!
- А до революции в нашей области тринадцать начальных школ было. И то учились только дети баев, чиновников и духовенства, - мягко вставил Василий Никитич.
- Были бы ребята нашими теперь вот, сейчас, - продолжал Кычаков. - Когда еще выучатся да назад приедут! И приедут-то не все.
- Да, - серьезно ответил Круглов, - с народом туго… Нелегко придется, Кычаков.
Они замолчали. Огоньки папирос разгорелись ярче.
- Ну, что делать! - послышался сильный голос Василия Никитича. - Молодежи нужно учиться, ты и сам хорошо понимаешь. А мы, брат, справимся, как бы трудно подчас ни было. Это тебе тоже понятно. Принимай пополнение из тех, кто останется, да смотри так устрой, чтобы они и здесь, работая, учиться могли. Пойдем-ка, я хочу с директором попрощаться - да домой. Завтра с утра областное совещание животноводов…
Они ушли в школу. Тоня медленно последовала за ними. Щеки ее горели. Она повторяла про себя нечаянно услышанный разговор. Ее товарищи и она сама - это сила, армия. О них говорят такие люди, как секретарь обкома партии и секретарь райкома комсомола. Уже сейчас, едва покинув школьные стены, бывшие десятиклассники могут стать нужными, необходимыми своему краю…
Эта мысль, впервые осознанная так ярко и четко, поразила Тоню. Ей хотелось сейчас же поделиться услышанным с товарищами, но она остановила себя. Разве кто-нибудь обронил ребятам хоть слово об этом? «Молодежь должна учиться», - вот что сказал Василий Никитич. Но они-то… Тоня и ее друзья, как они должны поступить?
«Нет, сейчас я ничего не решу… - думала она, сдвинув брови и глядя на веселье товарищей. - Завтра, потом…»
Она видела, как секретарь обкома искал глазами Сабурову, как весело Кычаков говорил с бывшими десятиклассниками, а в ушах ее все раздавались негромкие голоса и перед глазами горели красные огоньки, словно она все еще была в мягкой темноте двора, под голубоватыми звездами.
Тоню окружили друзья, и она еще раз оглянулась на Круглова, говорившего теперь с Надеждой Георгиевной.
Сабурова сидела возле сцены, где ей поставили кресло. Хотелось, чтобы о ней на время забыли. Так хорошо было смотреть на танцующую молодежь, потихоньку разбираясь в своих впечатлениях, подводя итоги. Но ее ни на минуту не оставляли одну. То и дело подбегали ученики, чтобы шепнуть ласковое и благодарное слово, узнать, не нужно ли ей чего-нибудь.
- Знаю, знаю, что вы меня любите, - повторяла Сабурова. - Идите, друзья, танцуйте, веселитесь.
Когда наконец она осталась одна, к ней подошел секретарь обкома:
- К вам не пробьешься - вы так окружены… Ну, довольны? - Он пристально посмотрел на нее и засмеялся: - Не совсем, правда? Вижу, что не совсем. Угадал? Ах вы, неугомонная душа!
- А ведь вы правы, - медленно заговорила Сабурова. - Как будто все хорошо… Молодежь чудесная, можно быть довольной, а какой-то червячок меня сосет. Кажется, будто отдала им не все, что могла, подчас дела хозяйственные, административные меня чересчур отвлекали… Словом, в чем-то я собою недовольна… Собою, не ими… Понимаете?
- Это хорошее недовольство, - ответил Круглов живо, - оно каждому настоящему работнику присуще. Может быть, в нем залог дальнейших успехов. Меня это ваше настроение радует, как все, что я вижу в школе. - Он поймал внимательный взгляд подошедшей Новиковой и обратился к ней: - Верно, товарищ Новикова? Хорошая школа! Полюбили вы ее?
- Так сильно полюбила, что сама себе удивляюсь, - просто и доверчиво отвечала Татьяна Борисовна.
- Чему же тут удивляться? Разве не естественно свою работу любить?
- Татьяна Борисовна ведь скоро покидает нас… - как бы вскользь заметила Сабурова. - Переводится в Москву.
- Вот как? - поднял брови секретарь. - А как же привязанность к школе?
- Куда я перевожусь? - звонко и совсем невежливо перебила его Новикова. - Как вам не стыдно, Надежда Георгиевна! После того, что я слышала сегодня от учеников? Даже не подумаю!
Глаза ее округлились от возмущения. Секретарь с улыбкой смотрел на нее:
- Но ведь хотели уезжать? Признайтесь.
- Думала иногда, что придется… Мне казалось - я провалилась, не умею преподавать…
- Это только казалось или было на самом деле?
- Казалось, казалось… - ответила Сабурова. - Будет преподавать хорошо.
Александр Матвеевич пригласил Новикову танцевать, и она ушла.
- Хорошая девушка, - сказал Сабуровой секретарь. - Самолюбива только очень и мнительна… Ничего, это все обомнется. Но вы-то знали, что она не уедет?
Глаза Сабуровой смеялись.
- А вы хитрая… - сказал секретарь. - У-у, политик! Ну, ведите свою линию. Вы молодежь понимаете. И позвольте вас поблагодарить, - продолжал он серьезно, - за прекрасный вечер, за хороших ребят. Мне нужно уезжать, к сожалению. Будьте здоровы, Надежда Георгиевна!
Выпускники не заметили, как уехали их гости.
Часа в три ночи преподаватели и родители разошлись. Уходя, Надежда Георгиевна сказала, что школа в полном распоряжении ребят и они могут веселиться сколько им угодно.
Тоня тихо беседовала с подругами, когда к ней подошел Соколов:
- Будешь танцевать со мной?
- Буду. А ты что так запыхался?
- Маму провожал… Спешил обратно. Боялся, что вы уйдете.
«Что ты уйдешь…» - поняла Тоня и положила руку на его плечо.
Они были под рост друг другу и долго плавно кружились по залу. Глядя на серьезное, даже торжественное, как ей показалось, лицо Анатолия, Тоня тоже примолкла.