Тоня изредка вытирала пот и подбадривала Маню:
- Не зевай, не зевай!
- Сильна ты очень, что ли? - сказала красная, распаренная Заморозова. - Я уж чуть руками шевелю, а ты, видать, и не устала вовсе!
Тоня искоса посмотрела на Маню и засмеялась:
- Я тоже устала. Только у меня средство есть, как об усталости не думать.
- Какое же средство?
- А я думаю о золотинке… Как она глубоко под землей в породе лежала… Могла бы и век там пролежать, да люди пришли, шахту вырыли, подняли золотинку на свет. Она думает: «Как спасаться?» Стали породу промывать, удалось золотинке убежать с водой. Опять в отвалах годы лежит, радуется: «Ушла я от людей!» Теперь снова ее потревожили… Она от меня скрыться хочет, а я все равно ее поймаю. Никуда не убежит, застрянет…
Маня, слушавшая с полуоткрытым ртом, недоверчиво улыбнулась:
- Ну и чудачка ты, Тоська! Выдумываешь себе сказки, как маленькая!
Однако работать она стала энергичней и по временам с улыбкой взглядывала на Тоню, словно хотела сказать: «Не бойся, не убегут наши золотинки!»
Когда Слобожанин ударил в висевший на сухом дереве кусок железа, возвещая перерыв, вода перестала поступать на бутару и Тоня начала искать место, где бы присесть, к ней подошел отец:
- Насилу тебя разыскал!
- А я тебя высматривала. Ты где же?
- На баксах. За вашими парнями наблюдаю. Ничего работают! Пойдем-ка в холодок, закусим.
Отец увел Тоню в тень от большого дерева. Тут у него стояла корзинка с завтраком. Николай Сергеевич вынул и хозяйственно разложил на белой тряпке хлеб, огурцы, кусок холодной рыбы и бутылку с молоком:
- Садись, отведай хлеба-соли.
Тоня отошла в сторонку, сполоснула лицо и руки чистой водой, еще струившейся по сплоткам, и принялась за еду.
Она быстро отломила от всех нарезанных отцом ломтей хлеба корочки и, плутовато улыбаясь, подсунула Николаю Сергеевичу мякиш.
- Ну, я вижу, дочка веселая - значит, работка по плечу, - пошутил отец.
- А я всегда после работы веселая. Кажется мне, что я сильней и здоровей стала.
Тоня быстро покончила с едой и задумалась. Она видела перед собою чуть нахмуренное лицо Павла. Склонив голову, он внимательно слушал урок. А отвечал, явно волнуясь. Перед тем как начать, откашливался и обдергивал рубашку, словно третьеклассник. Их вожак, сильный и смелый Павлик, превратился в покорного ученика.
Первое время Тоня следила за Павлом с некоторым недоверием. Она опасалась, что вот-вот он отодвинет в сторону карандаш и лист бумаги, на который, несмотря на линейки Соколова, ложились кривые и неуверенные каракули, и скажет: «Довольно, больше не стану заниматься».
Были выработаны специальные правила поведения для учителей Заварухина.
- Главное, товарищи, терпение и спокойствие, - сказала как-то Лиза и вызвала у всех улыбку.
- А ты нам дай примерный урок, Моргунова, - съязвил Андрей.
Удар попал в цель. Ребята захохотали, а Мохов победоносно оглядел товарищей. Обычно приходилось ему терпеть Лизины насмешки.
На этот раз Лиза ограничилась только уничтожающим взглядом в сторону Андрея и кротко ответила:
- Я урока дать не могу. Мне ведь до сих пор только с тобой приходилось заниматься, а с тобой никакое терпение не выдержит. - Не дав Андрею ответить, она продолжала: - Если он будет расстраиваться, что не выходит, не получается, нужно ровно, мягко его направлять. Пусть каждый в это время представляет, как бы Надежда Георгиевна себя вела.
Настроенные таким образом, «педагоги» шли на урок и всегда заставали Павла готовым, сидящим за столом, где были аккуратно разложены пособия.
- Сто раз все перетрогает, так ли лежит, - сообщала ребятам по секрету тетя Даша. - А уж нервничает перед уроком, не дай бог! Видно, боится, что не придете.
Несмотря на всю бережность, проявляемую друзьями к Павлу, никто из них, и Тоня в том числе, не знал, какой глубокий внутренний переворот совершался в нем.
Главным чувством в душе Заварухина, чувством, покрывающим все остальные, был стыд. Друзья, от которых он так отгораживался, которых сам, не вполне отдавая себе в этом отчет, не считал способными по-настоящему помочь ему, оказывается, не хотели тешить его необдуманными, высказанными сгоряча надеждами, а серьезно и обстоятельно подготовили свою помощь. И Тоня, конечно, хлопотала немало… (Бессознательно Павел приписывал ей главную роль в этом деле.) А как он говорил с ней тогда в лесу! Какое он имел право возвращать ее своим разговором к тем дням перед его отъездом, когда она обещала ждать?
С Тоней он заставил себя объясниться и сказал ей:
- Ты не сердись за давешнее… в лесу… Я был неправ.
Голос Тони, как ему показалось, прозвучал отчужденно:
- Я не сержусь, Павлик. Только ты теперь-то учись…
«Так и есть… Только об учебе… Она и тогда обиделась за отказ учиться, ни за что больше…» - промелькнуло в мыслях у Павла, но, вздохнув, он сказал с той серьезной искренностью, которая так нравилась в нем людям:
- Об этом не беспокойся. Не пожалеете, что взялись.
Объяснение не удовлетворило ни его, ни Тоню, но она все же уловила виноватую нотку в голосе Павла. Это ее обрадовало и в то же время рассердило. Она чувствовала, что придает значение мелочам, каждому оттенку в его поведении и словах.
«Почему это я всякое лыко начала в строку ставить? - удивлялась Тоня. - Он скажет что-нибудь не подумавши, а я неделю гадаю, к чему он это сказал. Глупо! А может быть, так всегда бывает, если любишь? Да не о себе сейчас нужно… Важно, чтобы Павлик учился. Если все пойдет, как сейчас, конечно он выдержит экзамены и аттестат получит. Только я-то уже уеду, буду далеко отсюда… Неужели не увижу его победы, не смогу участвовать в ней?»
Тут мысли Тони словно спотыкались о какой-то порог. Она заставляла себя порога не переступать. Пусть все решится, когда придет время.
А Павел не переставая думал о Тоне и пришел к выводу, что лучшая награда за ее заботы о нем будет не поминать никогда и ни при каких обстоятельствах о прежнем. Пусть видит в нем товарища, такого же, как Андрей, Петя и другие.
В день воскресника Заварухин, поджидая Маврина, снова перебрал в уме все, что произошло. Те соображения и мысли, которыми он жил последнее время, оказались опрокинутыми. Он вновь путался и терялся, но чувствовал всем существом, что начинается другая жизнь, что вокруг него потеплело.
«Буду учиться!» Эти слова заставляли его непроизвольно улыбаться и снова переживать вину перед товарищами.
Услышав, как переговариваются на улице две женщины, несущие воду, - одна визгливым старушечьим, другая густым певучим голосом, - он вспомнил разговор между солдаткой Петровой и теткой Матреной Филимоновой. Разговор этот он и Тоня услыхали весною, когда кончали восьмой класс.
Был вечер, ребята возвращались с огородов. Они с Тоней присели на лавочку…
«Скажи на милость! - рассуждала Петрова. - Малый-то таштыпаевский бывало норовил в чужом огороде пошарить, а нынче пришел с двумя мальчонками помоложе да все гряды мне и вскопал!»
«Дак ведь, дорогая, - тянула нараспев баба-штейгер, - в комсомольский возраст взошел! И в школе нынче учат людям помогать. Директор Надежда Егоровна крепко на том стоит».
«Разве можно лучше похвалить школу, чем эта старуха? - сказала тогда Тоня. - Слышал: «школа учит людям помогать!»
«Когда я подумаю, что не одна наша школа этому учит, а все, сколько их у нас есть, мне так весело становится, таким гордым я делаюсь, что запеть хочется!» - отозвался Павел.
«Я понимаю… Это как у Маяковского: «Читайте, завидуйте…» Да?»
«Да, да! Вот смотрите: я учусь в лучшей школе мира - в школе, которая учит помогать людям, любить друзей, не щадить врагов и… не знаю, как дальше, я ведь стихов не пишу. Там хорошие должны быть слова. Хоть мы с тобой и не поэты, а сочиним когда-нибудь такую песню».
Песню не сочинили, потому что не умели и двух строчек срифмовать, но она звучала в них, и это было главное. Она усиливала радость, когда что-нибудь удавалось, и утешала, когда бывало трудно.
Вот эту-то песню он, видно, забыл, потерял… А если бы помнил, легче бы переносил свою беду. Разве его родная школа, товарищи изменились? Нет, все осталось прежним. Только раньше он сам помогал людям, теперь ему помогут, и эту помощь принять не стыдно, не зазорно…
Он дружески встретил пришедшего Маврина и спросил, почему тот не на воскреснике.
- А я с ночной смены… Выспался, потом все-таки зашел туда, поработал немного.
- Кто из наших там?
- Все, - отвечал Санька: - Андрюша с товарищами, девчата, Антонина Николаевна тоже.
- Ну садись, читай вслух условие задачи…
А на воскреснике продолжалась работа.
- Разгребайте, девушки, хорошенько, - учил дочь и Маню Николай Сергеевич. - Загрузка у вас неравномерная: то быстро парнишки песок подвезут, то медленней. В головке бутары может затор образоваться. А при заторе больше золота уйдет в хвост. Оно здесь, в отвалах, мелкое, пловучее.
- А вот вы из забоя породу подаете на промывательный прибор - там тоже заторы бывают? - спросила Маня.
- Там породу транспортер подает, он с одной скоростью двигается, загрузка-то равномерней.
Николай Сергеевич ушел, и девушки, почти не разговаривая, проработали до шести часов.
Вода стала поступать тише, и сердитый мастер Дровянников с дядей Егором пришли снимать металл с промывательного прибора. Для этого были подняты и отмыты уложенные в шлюзе трафаретки. Лежащие под трафаретками ворсистые маты тоже тщательно прополаскивали.
Теперь в шлюзе бутары остался тяжелый осадок - серый шлих. В серовато-черных каменных осколках поблескивали редкие желтоватые крупинки.
- Глянь-ка, и здесь золотинки с кварцем попадаются, - сказал дядя Егор Дровянникову.
- Девушкам рассказывай, а я слыхал, - угрюмо ответил мастер.
- А нам нечего и рассказывать! Мы знаем, что это такое, - задорно отозвалась Тоня, не любившая мастера за неприветливость и грубость.