- Лесорубы Степу обнаружили. Идемте скорее!
Лес кончился, и они опять вышли на открытое место. Упругое крыло ветра мягко, но сильно обняло их.
На утоптанной площадке, несколько ниже вершины гольца, столпились парни и девушки. Они со смехом глядели на Степу.
- Ваш, что ли? - крикнула одна из девушек, увидев Тоню и Петра Петровича. - Хорош! Ничего не скажешь!
- Хоть вместо чучела на огород ставь! - подхватил рослый парень.
От людей, долго работавших в лесу, от свежих чурбаков и щепы, плотно устилавшей площадку, шел острый смолистый запах. Загорелые смеющиеся лица лесорубов, легкий утренний воздух - все показалось Тоне прекрасным.
Степа, видимо радуясь, что стоит наконец на твердой земле, не обнаруживал особенного смущения и сам смеялся. Однако, поймав строгий взгляд Петра Петровича, он заморгал и опустил голову.
- Иди-ка, брат, на расправу, - сочувственно сказал ему кряжистый чернобородый лесоруб. - Шутки это, однако, плохие… - добавил он серьезно. - Хорошо, что летом ты в такую переделку попал. А лет десять назад один умник зимой задумал прокатиться с гольца на прииск…
- Ну, и что? - со страхом спросил Степа.
- Что? Стала дорога - он и замерз. Утром ледышку с бадейки сняли… Ну, пошли, ребята!
Он ушел с товарищами в лес. На площадке осталось несколько парней, грузивших бадейки.
- Куда же ты, Тоня? - закричал Степа, видя, что девушка поднимается в гору.
- Выше нам надо подняться, - сказал Петр Петрович. - А ты, голубчик, помалкивай, тебе подумать есть над чем… Ну, Тоня, вот и Лиственничка!
Тоня жадно осматривалась кругом. У нее даже забилось сердце - так поразила ее пустынность, заброшенность места. Правда, невдалеке работают люди, но тут этого не чувствуешь. Голо и глухо. Повалился набок полусгнивший копер, ниже стоит угрюмая стена леса, склон гольца изрыт старыми шурфами. Ровной грядой сбегают вниз заросшие отвалы. А ведь когда-то здесь шла горячая работа! Спускались под землю горняки, скрипел ворот, поднимая добычу, богатая золотом руда уходила по подвесной дороге на прииск в дробилку… Какими счастливыми должны себя чувствовать те, кому удастся доказать, что в старой шахте есть золото!.. Что же, рано или поздно до Лиственнички доберутся. Может быть, Андрюша Мохов будет работать именно здесь.
- Знаете, как выяснить давность работ? - спросил Петр Петрович и указал на осину, выросшую на отвале: - Спилите дерево, определите его возраст по кольцам и прибавьте пять лет. После возникновения отвала деревья на нем прививаются не раньше чем через пять лет.
Тоня подошла к самой шахте. Колодец был завален землей, остался только узкий ход вроде лисьей норы, полузакрытый кривой березкой.
- Как грустно… Я никогда не думала, что это так грустно выглядит! - сказала Тоня.
- Да, брошенное производство, пожалуй, кажется еще печальнее, чем покинутое жилье, - согласился Петр Петрович.
Тоне вдруг почудилось, что за поваленным копром что - то шевельнулось, а Степа умоляюще сказал:
- Пойдемте отсюда! Невесело здесь как-то!
Где-то близко чокнула белка. Распустив свой пушистый парус, зверек перемахнул с вершины на вершину.
Начали спускаться. Татьяна Борисовна вела Митхата, Степа плелся сзади. Мальчики присмирели, а когда спустились в Мокрый Лог, уже освободившийся от тумана, Митхат сказал, глядя снизу вверх:
- Татьян Борисовна, а если Мухамет меня ругать будет, мы со Степой опять сюда уйдем. Тут и жить будем.
- Что ты еще выдумаешь! - со страхом сказала Новикова. - Пойдем скорее, милый, тебе спать нужно.
Но у Митхата ноги заплетались, и Петр Петрович взял его на руки. Усталые, они совещались, не обойти ли кругом Малиновую гору, когда вдалеке увидели Александра Матвеевича. Он всматривался, кто идет, приложив руку к глазам. Узнав товарищей, молодой учитель побежал навстречу и принял из рук Петра Петровича спящего мальчика.
От соседства с белой рубашкой Александра Матвеевича волосы и кротко смеженные ресницы Митхата казались еще черней.
- Спит, как будто сроду не озорничал, - сказала, очнувшись от раздумья, Тоня.
Глава шестая
- Кулагиным письмо заказное! Распишитесь.
Письмоносец Дуся подала Варваре Степановне сквозь открытое окно толстую разносную книгу и огрызок карандаша.
- Иди-ка, Тоня, распишись, - позвала мать.
Тоня готовила корм для утят. Отставив чугунок с кашей, она вытерла руки и подошла к окну.
- Должно быть, важное вам извещение, Тонечка, - сказала Дуся, пряча в сумку свою книгу. - Конверт серьезный…
Тоня растерянно глянула на пакет: Кулагиной Антонине Николаевне… И печатная крупная надпись «Московский институт истории».
- От кого? Что же не откроешь? - спросила мать.
- Из института, - сквозь зубы ответила Тоня.
- Ну, читай, читай скорее! Чего стоишь, как неживая?..
Институт извещал, что Антонина Кулагина, окончившая с золотой медалью школу прииска Таежный, принята на первый курс и будет обеспечена общежитием.
Коротенький текст был давно прочитан, а Тоня все еще держала письмо в руках, словно не могла постичь его смысл. Принята! Она студентка! Вероятно, ее друзья не сегодня-завтра тоже получат извещения…
- Ну вот, дожили! - сказала Варвара Степановна. - Рада небось?
- Мама, я снесу корм утятам? - неожиданно спросила Тоня.
Не дожидаясь ответа, она взяла чугунок с кашей и вышла во двор.
Денек был серый, и солнце только изредка прорывало плотные, низкие облака. На яркозеленом коврике травы посреди двора нежно желтели пушистые спинки утят.
Тоня высыпала корм в корытце и, присев на круглое полено, пристально смотрела, как жадные маленькие создания, суетясь и толкаясь, набивали зобы. Опростав корытце, утята зашлепали к луже, что осталась после недавнего дождя, и, азартно попискивая, стали рыться носами в грязи. Выводившая их наседка, волнуясь, топталась возле лужи и тщетно старалась выманить детей за загородку, на пустырь, где колыхались белые зонтичные цветы, словно там разостлали для просушки сквозное покрывало из русского кружева.
А Тоня была далека от этой мирной картины. «Что же делать? - в тысячный раз задавала она себе вопрос. - Надо решать сейчас, сию минуту». Вот он, тот порог, через который она боялась переступить.
Подняв голову, она заметила озабоченный взгляд Варвары Степановны, стоявшей у окна. Мать сейчас же отвела глаза в сторону и сказала:
- Утята-то, как челноки, снуют. Совсем пеструшку замучили… Боюсь, не вырастут к зиме. Поздно я нынче наседку посадила… А ты ведь, кажется, стирать собиралась? Иди, а то вода простынет.
Тоня кивнула, но не тронулась с места. Так и сидела, оцепенев, пока у калитки не раздался голос отца:
- Антонина Николаевна, что же не встречаешь?
Николай Сергеевич прошел в дом. Тоня слышала, как он умывался, сел к столу, как радостно крякнул, увидев письмо.
- А! Никак из института извещение? Принята, конечно? Так! Что же вы мне ничего не говорите?
Тоня медленно встала и пошла к дому.
- Нынче только поспевай поздравлять дочку, - весело говорил Николай Сергеевич. - То с окончанием экзаменов, то с медалью, теперь с принятием в институт… А ты, мать, я вижу, уже пригорюнилась? Да и Тоня вроде нос повесила… К разлуке готовитесь? Ничего, ничего… Годок пролетит - и не заметим.
Николай Сергеевич молодецки подмигнул Тоне, но, вглядевшись в ее расстроенное лицо, встревожился:
- Ты здорова ли?
- Здорова… Я… папа… я поговорить с тобой хочу… - чуть слышно вымолвила Тоня.
- А хорошо обдумала, об чем с отцом говорить будешь? - сурово спросила Варвара Степановна, пристально глядя на дочь.
- Обдумала? Да, я хорошо обдумала… Я нынче не поеду в Москву, папа.
Выговорив эти слова, Тоня почувствовала, как щеки ее загорелись. На минуту стало легче. Самое страшное сказано.
Но Николай Сергеевич не понял.
- Ну ясно, еще не нынче, - успокоительно сказал он. - Вместе со всеми поедешь. Числа десятого экзамены начинаются у ребят… Еще недельку погуляешь.
- Нет, нет, папа, не то! Я совсем в этом году не поеду в Москву.
- Вот тебе раз! А куда же? Теперь менять уже поздно.
- Вообще не поеду. Здесь останусь. Я в этом году никуда ехать не могу… - твердила Тоня.
Голос ее звучал умоляюще. Она предчувствовала, что последует после того, как до отца дойдет смысл ее слов, и желала одного: пусть это совершится скорее.
И Николай Сергеевич наконец понял.
- Ты что же это, шутки шутить вздумала? - загремел он. - В чем дело, я хочу знать! Я десять лет работал, чтобы тебе образование дать… - Он задохнулся, закашлялся и продолжал сквозь кашель: - Имею я право спросить, как ты решила своей судьбой распорядиться?
- Николай Сергеевич, не расходись, - сказала побледневшая Варвара Степановна. - Спокойно об этих делах надо поговорить, обсудить все…
- Спокойно? - взвился Николай Сергеевич. - Это ты спокойно можешь говорить во всех случаях жизни. Ты ничего к сердцу близко не принимаешь… Первая потатчица! Была бы мать у нее разумная, не дожили бы до таких фокусов!
- Маму не трогай, пожалуйста, она здесь ни при чем, - нахмурясь, сказала Тоня.
- Вот как! Значит, ей от меня, злодея, защита требуется? Ты, чем мать выгораживать, изволь отвечать, что задумала! Слышишь?
- Слышу… Сейчас отвечу…
Тоня посмотрела на красное, взволнованное лицо отца, и ей стало так жаль его, что она вся подалась вперед, и голос ее стал глубоким и тихим, но прямо сказать, что не может расстаться с другом, она не посмела.
- Папа, ты выслушай только и пойми. Не могу я уехать… Я на шахту решила идти работать. Люди сейчас прииску нужны…
Она хотела рассказать отцу, как запомнились ей слова Кычакова, как увлекла ее работа на дамбе весной и недавно на воскреснике, как глубоко, всем сердцем поняла она Мохова и задумалась над судьбою Лиственнички. Но Николай Сергеевич ничего не хотел слушать.
- Чушь все это! - крикнул он. - Ты что вообразила? Без тебя здесь с работой не справятся?