- Верим, Паша!
- Мы на твое слово привыкли надеяться.
Павел стоял в кругу товарищей, и они видели по напряженному лицу его, что много еще он хотел бы сказать друзьям, но слов не находит.
- Как бы трудно ни было, все одолею, - сказал он наконец. - А вы не сердитесь, что сначала я так… упорствовал.
Тоня видела, что Павлу было нелегко расставаться с товарищами, но он бодрился. О том, что будет чувствовать себя более одиноким без них, не обмолвился.
- Не забывай, Лариоша, - сказал он Рогальскому. - Недолго мы вместе пробыли, а я в тебе прежнего товарища чувствовал. Это мне дорого.
- Павлик, а я? Мне что скажешь? - кричала Лиза.
- Ты хоть первое время на новом месте будь потише, не пугай людей!.. - попробовал пошутить Павел. - А камышинка наша как там будет звенеть, в большом городе? - ласково коснулся он Жениной руки.
- Она на всю страну прозвенит когда-нибудь, - заметил Толя Соколов.
Ему Павел крепко стиснул руку:
- Прощай, брат.
Отъезжающим надо было спешить - дома каждого ждали незавершенные дела. Но, уходя, все чувствовали, что это прощанье приблизило Павла к ним больше, чем недавняя встреча после долгой разлуки, когда он всем показался чужим и холодным.
В день отъезда товарищей Тоня встала рано и побежала к автобусной станции. Накануне было решено, что она поедет со всеми до станции Шуга.
Друзья уже собрались. Докторша Дубинская громко давала последние наставления Нине, огорченной тем, что отец не успел вернуться из Москвы и приходится уезжать, не попрощавшись с ним. Зинаида Андреевна Соколова улыбалась сыну, когда он взглядывал на нее, а когда отворачивался, смотрела тревожно и грустно. Держался молодцом и Михаил Максимович, ни на минуту не отпускавший от себя Женю. Зато Анна Прохоровна Моргунова не раз начинала плакать, и все переглянулись, когда она сказала, вздыхая:
- Вот Тоня-то поумней тебя: осталась со стариками. А тебе, непоседе, все дома плохо!
Рогальских не было. Отец Илы уважал пословицу: «Дальние проводы - лишние слезы», и уговорил жену проститься с сыном дома. Илларион сказал товарищам, что совершенно согласен с отцом, но сам все медленно прохаживался перед станцией, поглядывая в переулок, откуда могли появиться родители. Андрейка Мохов, свободный сегодня от работы, вертелся тут же и на вопрос, поедет ли он в Шугу, ответил:
- А как же! Я должен доставить домой Тоню Кулагину: она ведь будет обливаться слезами и забредет еще куда-нибудь…
- Не балагань в последние минуты! - кричала Лиза.
Автобус запоздал, и все забеспокоились, хотя обычно он приходил в Шугу за час до поезда и времени оставалось с избытком.
Наконец показалась новенькая яркоголубая машина. Начали усаживаться.
Илларион уже поставил ногу на ступеньку, как вдруг быстро швырнул свой чемодан в автобус, причем ушиб Петра, и соскочил на землю.
Все переполошились, но тут же успокоились. С криком «Мама!» Ила кинулся обнимать высокую, со строгим лицом женщину. За женой стоял старик Рогальский.
- Не стерпели, значит? - ехидно спросил отец Пети, огромный рыжеусый забойщик. - А то Лариоша тут толковал насчет дальних проводов…
Старый Рогальский указал на жену, как бы прося снисхождения к ее материнской слабости, сам же в нетерпении протягивал руки к сыну, а потом долго обнимал его и хлопал по спине.
В Шугу Рогальские не поехали, но их приход подбодрил и обрадовал Иллариона. Когда он, широко улыбаясь, сел наконец в автобус, все сочувственно посмотрели на него.
В последнюю минуту пришли Татьяна Борисовна и Александр Матвеевич. Снова начался переполох. Отъезжающие высовывались в окна, кричали:
- Спасибо! До свидания! Счастливо оставаться!
- Петра Петровича приветствуйте!
- Мы напишем!
- Надежду Георгиевну расцелуйте за нас!
Машина тронулась, но, подъехав к школе, шофер затормозил.
- Ждут, видно, вас, - сказал он. - Целая делегация.
У школьных ворот стояли ребята-десятиклассники и Мухамет-Нур.
- Вы посмотрите, товарищи, что делается! - восклицала Лиза.
Мухамет желал всем счастья, провожающие ребята совали в окна цветы, толпились около машины.
- Учитесь хорошо!
- Не забывайте Таежный!
- И вы не подкачайте! Чтоб весной все получили аттестаты!
- Лиза Моргунова! Веселая будь, здоровая, как дома была! За этого Степу не бойся. Теперь в третий класс перешел - может, поумнеет, - напутствовал Мухамет Лизу.
- Проводил свою любимицу! - сказал Таштыпаев, когда автобус отъехал от школы. - Ты сознайся, Лиза, что Мухамет всегда был к тебе неравнодушен.
- Да ну тебя! - сердилась Лиза. - Зачем тень на человека наводить? Он ко всем одинаково относился.
У клуба, где висел плакат: «Счастливый путь, друзья!», ждали Кирилл Слобожанин и приисковые комсомольцы. Снова начались рукопожатия, пожелания, напутствия, и когда машина в конце концов выехала из поселка, Лиза расплакалась.
- Как я в другом месте буду жить? - повторяла она. - Нигде таких людей нет, как у нас!
- Не плачь… - растерянно шептал ей Андрей. - Ну что это, честное слово… Неудобно…
Все жадно смотрели на поселок, медленно исчезавший за поворотом дороги, на копры шахт, горы. В их густой, темной зелени уже пробивалось бледное золото.
Тоня сидела между Женей и Толей. Все трое молчали и лишь поглядывали друг на друга. Михаил Максимович изредка наклонялся к дочери и спрашивал, взяла ли Женя мамину теплую кофточку, уложила ли калоши.
Глядя на убегающие вдаль знакомые места, Тоня живо представила себе, что и она уезжает. Воображение уводило ее все дальше от родного уголка; несмело замирало сердце, точно предчувствуя впереди большие, значительные события, неудержимо надвигающуюся новизну.
«Разве я жалею, что не еду? - спросила она себя. - Нет, не уйдет это от меня».
А горы всё развертывали перед уезжающими свою многообразную и дикую красу. Белое стадо овец на склоне казалось облаком, запутавшимся в кустах. Иногда в высоте пролетали орлы, распластав сильные крылья. И все ниже и ниже спускалась дорога, чаще стали встречаться деревни, поля с желтеющим жнивьем, люди, машины. Шла выборочная уборка. Хлеб снимали с участков, на которых колосья достигли восковой спелости. На полях мелькали красные галстуки пионеров, собиравших колоски.
Внизу воздух показался другим: он стал проще, скучнее, без крепких запахов трав и хвои, без той особенной свежей остроты, которая присуща горному воздуху, а в долинах бывает только после сильной грозы.
На станции все рассыпались по платформе.
- Если будет трудно, Тоня, - говорил Илларион, - иди к Слобожанину - он всегда поможет.
- Знаю.
- Я на тебя надеюсь. Ты здесь поддержишь честь класса… Словом, где бы ни работала, покажешь себя.
- Не знала, что ты обо мне такого хорошего мнения, - засмеялась Тоня.
- А как же! Конечно, хорошего, - серьезно подтвердил Илларион.
- Мне казалось, что мы с тобой очень разные. У тебя характер чем - то на Нинин похож, а Нина всегда говорила, что мне больше всех надо.
- Видишь ли, - сказал Ила несколько смущенно и поправил очки, - семья у меня такая… Отец и мать очень хорошие люди, но… как бы это сказать… суховаты, что ли. У нас в доме неприличным считалось слишком резко выражать свои мнения, проявлять чувства. Может быть, какой-то отпечаток это и на меня наложило. Но если внешне я такой… чересчур спокойный, то понимать я способен. Мне твоя последовательность и прямота всегда нравились.
- Ну, я рада! - Тоня протянула ему руку и хотела отойти к подругам.
Но ее остановил Толя Соколов:
- Тоня, на минутку! Еще один прощальный разговор…
Они дошли до края платформы. Соколов молчал.
- Ну, что же ты? Говори, сейчас поезд придет.
- Я, Тоня, хотел попрощаться с тобой отдельно и поблагодарить тебя.
- За что, Анатолий?
- Ты знаешь, - тихо сказал Соколов и поднял на нее глаза. В них был такой благодарный и теплый свет, что и Тонин взгляд просиял навстречу юноше. - Я тебя долго любил, Тоня, - уже смело и просто сказал Анатолий. - И никогда мне не приходилось думать о тебе плохо. Это ведь, наверно, не часто бывает. Вот за что спасибо. Любовь у меня была несчастливая, - улыбнулся он, - а вспоминать ее буду с благодарностью. Потому что ты настоящая девушка, которую стоит любить.
Тоня смутилась:
- Ну, Толя, что ты, право…
И еще… Наверно, нелегко тебе в жизни придется. Но я как-то за тебя спокоен. Уверен, что все выдержишь. Вот что я хотел сказать.
Они снова поглядели друг на друга и внезапно поцеловались.
Где-то близко загудел паровоз.
- Поезд идет! Скорее! - крикнула Тоня.
Поезд с шумом прогрохотал мимо, и они бросились к передним вагонам.
- Ну, мама… - Анатолий подошел к матери.
Зинаида Андреевна обняла сына и долго, не отрываясь смотрела на него.
- Прощай, фантазерка! - сказала Тоне Нина. - Желаю тебе… желаю, чтобы ты не менялась.
Она ласково засмеялась и вошла в вагон, куда за ней протиснулась взволнованная докторша.
- А со мной, со мной, Антонина!.. - говорила заплаканная Лиза.
Теплое мокрое лицо ее прижалось к Тониной щеке.
- Тонька моя золотая, моя дорогая подружка! - горячо шептала Лиза прямо в ухо Тоне. - Пиши, слышишь? С Андрюшкой дружи, слышишь?
- Все слышу, милая. Ты с ним-то простись, он ждет не дождется, - сказала Тоня, гладя спутанные кудри.
Лиза повернулась к Андрею, а Тоня, взяв Женин багаж, подала его уже стоявшему на площадке Соколову.
Михаил Максимович никак не мог расстаться с дочерью. Он целовал ее волосы, руки, глаза, а Женя, плача и улыбаясь, повторяла:
- Папа, не скучай! Не тоскуй без меня, папа!
Обняв Тоню, она шепнула ей:
- Пусть все будет у тебя хорошо, Тосенька.
- Садитесь скорее! Садись, Женя! - закричали кругом.
Женя прыгнула в вагон и с площадки показала Тоне глазами на отца.
- Да, да, Женя, да! - громко сказала Тоня.
Лиза вскочила в поезд уже на ходу. Затем на площадке началось какое-то смятение, и со ступенек скатилась докторша. Отъезжающие со страхом следили за ней.