- Ты, может быть, думаешь: «Вот, мать больна, а я должна в забавах участвовать». Это не забава… это дело общественное. К вечеру вся школа готовилась, Надежда Георгиевна сколько сил положила. Нельзя срывать… Не думай, что я не понимаю. Только в жизни случается и хуже. Мы еще не испытали, но случается. А там, где фашисты были? Могло ведь так получиться, что мать больна, отец неизвестно где, и кругом враги… И самой тебе нужно больную оставить да на смертельно опасное дело идти…
Сабурова подошла неслышно, и девушки вздрогнули, когда она заговорила:
- Женя, приготовься. Тоня, пожелай успеха подруге и иди в зал. Сейчас начнем.
Надежда Георгиевна словно подвела черту под их разговором. В голосе, во взгляде ее была спокойная уверенность в том, что Женя будет играть, и сыграет хорошо, и что Тоня сказала подруге те слова, которые были нужны.
И кроткая Женя подчинилась этой уверенности. Она поднялась, готовая исполнить все, что от нее требуется.
Когда Тоня заняла свое место между Толей и Лизой, она была еще немного бледна, и лицо ее казалось суровым.
Так с ней часто случалось. От мысли, которая представлялась ей важной и правильной, она становилась строгой, молчаливой, будто решала какую-то трудную задачу.
Прозвенел звонок, сцену осветили, а в зале убавили свет, и Надежда Георгиевна появилась у рампы.
Она поздравила своих учеников с Новым годом, пожелала им удачи и назвала имена тех, кто в первом полугодии радовал своими успехами школу.
Услышав имя и фамилию Антонины Кулагиной, Толя покосился на свою соседку и увидел, как Тоня откровенно и ясно улыбнулась.
- С золотой медалью хочешь кончать? - спросил он тихонько.
- Если смогу, - прошептала Тоня.
Сабурова говорила о будущей учебе, о том, что выпускному классу надо особенно хорошо работать. Она была уверена, что ее ученики хорошо понимают, для каких больших дел готовит их школа, и не обманут доверия родины.
- Как вы думаете, почему ее все так любят? - спросил Толя, когда в зале уже громко хлопали, а Надежда Георгиевна, улыбаясь, неторопливо уходила со сцены.
- Ну и глупый вопрос! - отрезала Лиза, тряхнув тяжелыми кудрями. - Очень просто: потому, что она добрая.
- А что значит «добрая»? - возразил Анатолий. - Ведь когда ты урока не знаешь, она тебе тройку вместо двойки не поставит. И когда в классе себя плохо ведешь, тоже не спустит. Один раз мне так попало, что только держись… - Он улыбнулся своему воспоминанию и решительно сказал: - Нет, не в этом дело. Ее любят потому, что она нам доверяет.
- Ты умница, Анатолий! - живо обернулась к нему Тоня. - Даже когда она пробирает, недовольна - чувствуется, что на непорядочный, нечестный поступок не считает нас способными.
На сцену вышел Андрей Мохов, председатель драматического кружка, и объявил, что представлена будет комедия Фонвизина «Недоросль». Он назвал действующих лиц и, взглянув на свои ноги, замолчал. Андрейка был в подшитых валенках, и это портило ему настроение.
В зале послышались смешки. Мохов сокрушенно вздохнул и скомандовал:
- Давайте занавес!
Комедия была разучена назубок и шла без суфлера. Декорации писал секретарь комсомольской организации и лучший художник школы Илларион Рогальский. Розовые полосатые обои с веночками и стенные часы он изобразил превосходно. На сцене стояли знакомые всем бюро, круглый стол и кресла Надежды Георгиевны.
Лена Баранова, добродушная кругленькая девятиклассница оказалась очень хорошей Простаковой. Она яростно накидывалась на мужа и брата, защищая Митрофанушку. Коля Белов - Митрофан мешковато двигался, перед тем как сказать что-нибудь - слегка задумывался, а когда поворачивал к зрителям румяное недоумевающее лицо с высоко наведенными бровями, невозможно было не смеяться.
Вся тревога Тони за подругу пропала, едва Женя вышла на сцену. Сначала ее голос звучал неуверенно, но это было правдиво и хорошо: ведь Софья должна была бояться Простаковой. А когда появился величавый и справедливый Стародум, Софья совсем ободрилась и стала даже улыбаться.
Зрители очень сочувствовали Софье. Огромная тетка Матрена Филимонова сказала довольно громко:
- Вот что делается! Со свету девчонку сживают…
Пьеса прошла гладко. Простакова убивалась о сыне, счастливая Софья тихо шепталась с Милоном, и наконец прозвучали заключительные слова: «Вот злонравия достойные плоды!»
Школьники хлопали так, что приводили в смущение родителей. Актеры выходили на вызовы раз десять.
Еще не кончились рукоплескания, как со своего места встал мастер Кротков с прииска Добрый и попросил актеров, чтобы «Недоросль» был показан у них на прииске. У мастера был довольный и усталый вид. Его сын, восьмиклассник Севка, играл Вральмана. Дома он без конца читал комедию вслух. Мастер знал роль сына наизусть и весь спектакль шопотом твердил слова, которые должен был произносить Севка. Он боялся, что сын что-нибудь забудет.
Артистов продолжали вызывать, но мальчики уже начали выносить стулья из зала. Молодежь хотела танцевать.
Женя, скинувшая пышный розовый наряд, в своем простом светленьком платье вошла в зал, когда там было уже просторно и оркестр восьмиклассников на сцене настраивал инструменты.
- Ну, Евгения, тебе прямая дорога в театральное училище! - торопливо сыпала словами Лиза. - До чего замечательно сыграла!.. И голос и походка - все как у актрисы…
Женя улыбалась кротко и застенчиво и взглядом спрашивала Тоню: «Ну как?»
«Хорошо, молодец! Я не думала, что ты так сможешь!» - отвечали ей Тонины глаза.
Подруги стояли посередине зала. Все поздравляли Женю, хвалили ее, и она радостно смотрела на своих друзей: кудрявую суматошную Лизу, беленькую невозмутимую Нину и Тоню, чья похвала была для Жени особенно дорога. И Анатолий, который дружил только с Тоней, а с другими девочками держался вежливо и безразлично, сегодня подошел к ней. Улыбка его была приветливой, и он сказал, что получил большое удовольствие от ее игры.
Подошли ребята из восьмого и девятого классов, тоже довольные игрой своих актеров.
- Ну, вы совсем Женю захвалили! - крикнул Митя Бытотов. - А про нашу Баранову почему ничего не говорите?
- И про Вральмана! Разве плох был Севка?
- Как не говорим! Просто не успели еще! Вральман - умора!
- А Лена Баранова - чудо природы! - провозгласил Андрей Мохов. - В жизни воды не замутит, а какую ведьму Простакову ухитрилась сыграть!
- Вот это-то и значит талант!
Вдруг Тоня молча кинулась к дверям. Женя побледнела и стал протискиваться вслед за подругой.
В дверях стоял ее отец.
- Михаил Максимович, что у вас? - тревожно спросила Тоня. - Женя вас еще не видела. Она испугается…
Но Женя уже сама схватила отца за рукав. Она ни о чем не спрашивала, только смотрела на него.
- Нет, нет, Женечка, не волнуйся. Маме лучше. Сейчас с ней доктор Дубинский… Она даже уговорила меня пойти узнать, как ты тут… Жалко, что не смог я поглядеть на тебя.
- Замечательно играла Женя! Прелесть! Как жаль, что вы не видели! - закричали кругом. Перед Михаилом Максимовичем стояла его взрослая красивая дочь. Лицо ее порозовело и казалось чуть влажным от плохо стертого вазелина. В темных глазах еще не исчезло выражение тревоги, вызванной появлением отца. Кругом толпились ее друзья. Михаил Максимович был растроган, ему хотелось обнять дочку и сказать ей, как он говорил, когда она в детстве, наплакавшись, затихала у него на коленях: «Все будет хорошо, девочка, все будет у нас ладно, маленькая. Ну, тихо, тихо..
Забыв на минуту, что они на людях, Михаил Максимович действительно легонько обнял Женю. А в эту минуту прозвучали первые такты вальса, и девушка поняла жест отца как приглашение к танцу.
- Ты хочешь танцевать? - спросила она удивленно. - Один вальс, да? А потом домой, к маме. Музыка окрепла, разлилась широкими волнами и унесла с собой Женю и ее отца. За ними закружились и другие.
- Смотрите, смотрите, Михаил Максимович как сразу помолодел! - говорила Лиза. - Рад за Евгению. Знаете, я слыхала, что он сам когда-то хотел стать артистом.
- Вот инженер-то наш, оказывается, какой танцор! - услыхала Тоня голос Николая Сергеевича.
Она обернулась. Отец и Варвара Степановна стояли за ней и смотрели на танцы.
Отец никогда не пропускал школьных праздников, дома подробно обсуждал все выступления, негодовал и сердился, если что-нибудь не ладилось. Как-то раз он даже ходил к директору и убеждал Надежду Георгиевну, что Андрею Мохову нельзя поручать роли военных:
- Все время на погоны свои да на ордена любуется, а слова забывает.
Взглянув на Николая Сергеевича, Тоня поняла, что сегодня он спектаклем доволен.
Мелодия становилась все шире и вольней. Она шумела, как ветер, что срывает и кружит цветы, листья и ветви.
Тоня глядела на танцующих, и в сердце ее опять нарастало глухое, томящее беспокойство. Какое-то решение зрело в ней. Она еще не знала какое, но что-то надо было сделать немедленно.
- Ну, всех сегодня отец с дочкой покорили, - сказала Варвара Степановна и прибавила тише: - Не надышится он на Женечку. И правда, девушка хорошая. Только здоровьем слабенькая, в мать… Да, растишь, растишь… вымахают вон какие, - она кивнула в сторону Тони, - а все за них сердце болит.
Рядом стояли родители Лизы - седая, с круглым морщинистым лицом Анна Прохоровна и Панкрат Васильевич, до того тихий человек, что все удивлялись: как это Лиза и Степа получились такими шумными и беспокойными? Анна Прохоровна часто-часто закивала, а Панкрат Васильевич подтвердил:
- Это ты, Степановна, верно. Малы, велики - все одно родителям тревога…
Тоня хотела что-то сказать, но к ней стремительно подлетела танцующая пара - Нина и Толя. Спокойная, всегда несколько вялая Нина громко смеялась.
- Понимаешь, думала, что каблук отскочил, - говорила она. - Слышу, что-то треснуло, зацепилась - там выбоинка в полу. А он не слушает - все вперед мчится. Чуть на Петра Петровича не налетел… Ой, не могу, не отдышусь никак…