- Теперь вот что, - уже серьезно сказал он, - надо ведь вас и ребят домой отправить, Кулагина Антонина. Я собирался в Таежный завтра или послезавтра. Перед концом года у меня правило - все прииски объезжать.
Он подумал, пересмотрел листки своего настольного календаря.
- Да, пожалуй, так будет лучше всего… Тоня, распорядитесь-ка, чтобы дали машину! - громко крикнул он. - Вы не пугайтесь, это секретаря моего тоже Тоней зовут.
- На ночь-то глядя, Василий Никитич! - укоризненно сказала вошедшая девушка.
- Ну, что делать. Не в первый раз ведь. Буфет открыт еще? Так вы нашу гостью покормите на дорогу, и двинемся.
Сидя в машине между Василием Никитичем и укутанными тулупом ребятами, Тоня перебирала в уме все события этого беспокойного дня. Как хорошо, что она решила пойти в обком! Каждый человек, пришедший туда с открытым сердцем, найдет добрый совет и помощь.
- Вашей Надежде Георгиевне хорошенько отдохнуть надо, - сказал Круглов. - Так Дубинский говорит. Нужно бы ей на годик школу оставить.
- Как оставить? Совсем уехать от нас?
- Может быть, и уехать, чтобы вернуться здоровой, окрепшей.
Тоня молчала, и Василий Никитич почуял в ее молчании затаенный вопрос.
- Ну что? - повернулся он к ней и чиркнул спичкой закуривая. Несмелый огонек на секунду осветил его крупный нос и живые глаза.
- Василий Никитич, - тревожно заговорила Тоня, - вы только правду мне скажите, я вас очень прошу… вы меня не обманывайте. Не потому ли вы говорите о ее отъезде, что кто - то в облоно недоволен работой нашей школы?
- Вы что меня так заклинаете правду говорить? - усмехнулся он. - Я правды не боюсь. Об этом деле в облоно я знаю. Неправы товарищи: у Надежды Георгиевны отношение к работе и к ученикам настоящее, советское. Словом, никаких неприятных последствий эта история не вызовет. Печально только, что еще попадаются у нас люди в футлярах.
Тоня выпрямилась и порывисто вздохнула.
- Вам, наверно, много приходилось с такими людьми бороться? Да? - спросила она горячим шопотом.
Круглов захохотал:
- Приходилось и приходится, это верно. И тебе, девушка, еще придется повоевать с ними.
Так неожиданно и просто прозвучало его «ты», что Тоня в темноте благодарно улыбнулась.
- Видишь ли, - продолжал он, - такие люди могут быть и очень знающими работниками, да боятся каждого самостоятельного шага. Очень уж исключений не любят. Это бюрократизм душевный или…
- Равнодушие, вот что! - с жаром отозвалась Тоня. - И все, что их равнодушие, их покой может нарушить, им не нравится. Они лучше глаза закроют, чтобы не видеть.
- Может быть, и так… - задумчиво сказал Василий Никитич. - Но они должны исчезнуть. Огромное большинство у нас - живые, настоящие люди… Вот эти, что ко мне приехали, - помолчав, добавил он, - наверно, не будут равнодушными.
- Нет, не будем! - послышался вдруг тоненький голосок.
- Они, оказывается, не спят! - удивилась Тоня. - А ты разве понял, Митхат, про что Василий Никитич говорил?
- Я все понял, - серьезно ответил Митхат.
- Ну, принимаю твое обещание! - сказал Круглов. - Давай руку.
К нему потянулись сразу две руки, и обе исчезли в его широкой ладони.
- А теперь наденьте варежки и послушайте, что про вас старшие скажут. Много они там у вас безобразничают, Тоня?
- Ой, много, Василий Никитич!
- Ладно уж тебе! - дернул ее за рукав Степа.
Он был очень смущен неожиданным появлением Тони в кабинете Круглова и, проснувшись, первое время не отвечал на ее вопросы и отворачивался. Но известие, что сейчас все поедут домой в легковой машине, вместе с самим Василием Никитичем, показалось ему волшебным подарком судьбы, и он твердо уверился, что никаких неприятных последствий их самовольное путешествие не вызовет.
- Ты помолчи! - строго сказал секретарь. - Ну-с, Тоня, докладывай.
Тоня подробно рассказала о «белом мальчике» и о прогулке Степы в бадейке подвесной дороги.
- Хороши ребята! - Голос у Василия Никитича стал суровым. - И сегодня, значит, опять переполоху наделали?
- Мы ведь хотели как лучше, - грустно отвечал Степа.
- Ты, брат, ведь, наверно, военным хочешь быть?
- Ага. Командиром.
- Так имей в виду, что если ты себя и дальше так будешь вести, я, старший партийный руководитель, все меры приму, чтобы тебя в Советскую Армию не взяли. Не надейся, что я позабуду твои проделки, пока ты вырастешь. У меня память железная.
Степа обиженно засопел.
- Пока ты до такого позора не дожил, давай условимся: перед тем как сделать что-нибудь, ты хорошенько подумаешь, ладно ли выйдет. Можешь такое обязательство на себя взять?
- Могу! - восторженно подтвердил Степа.
И Тоня живо представила себе, как твердо он сейчас уверен, что отныне будет обдумывать каждый свой шаг и поступки его будут удивительны и блестящи.
А более трезвый товарищ Моргунова сказал со вздохом:
- Раньше думать не помогает. Пока думаешь - все хорошо получается, а потом выходит плохо.
- Нет, друг, так бывает, когда люди плохо думают, - отозвался Круглов и тихо сказал Тоне: - Я бы не взялся их воспитывать, знаете… Очень мне все в них нравится. И сейчас как следует пробрать не могу… Уж там педагоги окажут подобающее воздействие.
- А Надежда Георгиевна поправится непременно, - заговорила Тоня, продолжавшая думать о старой учительнице. - Не надо ей со школой расставаться. Она всегда говорит, что около ребят здоровее и бодрее становится.
- Ну-ну, ей лучше знать, - ответил Василий Никитич.
Через несколько минут Тоня поняла, что он задремал. Успокоились и ребята. А Тоня сидела, боясь пошевельнуться, чтобы не потревожить своих соседей. Она глядела в темноту и чувствовала в себе большой и ясный покой. Ей, как и мальчикам, поездка казалась волшебной.
Завораживало плавное скольжение в черно-белой мгле, которому бесконечные повороты дороги придавали особую прелесть. Рядом ровно дышал человек, только что говоривший с ней, как с дочерью, а там, в поселке, около Надежды Георгиевны был врач, деловитый, уверенный, с большими белыми руками и громким голосом. Ее, Тоню, ждал друг… Как жадно будет он слушать рассказ о ее приключениях! Ждала и бригада - верные, напористые ребята. Конечно, они встретят ее хорошей вестью о золоте, найденном ими…
Сколько времени ехали, Тоня не знала, но внезапно ей стало холодно, и она услышала изменившийся голос ветра. Нагнувшись вперед, она старалась разглядеть что-нибудь сквозь ветровое стекло. Машина шла очень медленно, а свист ветра становился все резче. Тоня поняла, что теперь ветер не утихнет и будет бушевать всю ночь. Впервые за эту зиму на землю пришел буран.
Она забеспокоилась и уже не спускала глаз с шофера, который, повидимому, тоже тревожился, озабоченно поглядывал по сторонам и бормотал что-то сквозь зубы.
Тоне удалось разглядеть какие-то строения. Шабраки, по ее расчетам, проехали уже давно. Значит, они в Белом Логу. На одно мгновение мелькнула мысль, что разумнее было бы переночевать здесь, но водитель молчал, а он, конечно, первый заговорил бы об этом, если бы было необходимо. В конце концов, осталось немного, значит надеется доехать.
Но прошло еще минут пятнадцать, и шофер обернулся:
- Плохо, Василий Никитич.
- Василий Никитич спит, - шопотом отозвалась Тоня.
- Кто спит? Ничего подобного! - сейчас же послышался спокойный голос. - Что там, Никанор?
- Не доедем. Заносит. Дороги не видать.
- Не пугай, не пугай!
Василий Никитич сел поудобнее, откашлялся и закурил.
Машина шла еще некоторое время, затем резко накренилась и стала.
- Приехали! - сказал водитель и тихо выругался.
- Вылезать? - спросил секретарь.
- Вылезайте, Василий Никитич, и вы, гражданочка. Ребят можно оставить.
Задние колеса съехали с дороги и глубоко ушли в снег. Три человека, по пояс увязая в сугробе, пытались сдвинуть машину с места.
- Нет, ничего не выйдет, - сказал Василий Никитич, выходя на дорогу и отряхиваясь. - Только поморозимся… Вот что, Никанор: залезай в машину к ребятам, укройся тулупом и спи. А мы с девушкой дойдем пешком и людей сюда отправим. Следовало бы ее оставить с детьми, да она местная, дорогу знает. Сколько до Таежного?
- Километра два, наверно, - сказала Тоня. - Но как в этакой каше дойдешь?
- Дойдем, коли нужно.
Василий Никитич зашагал вперед.
Идти было невыносимо трудно. Тоня, напрягаясь, старалась не отставать от Круглова, а он, в своей тяжелой дохе, двигался быстро и все время маячил впереди нее. Ветер резал глаза, не давал дышать, и Тоня страстно, изо всех душевных сил желала одного: чтобы он не усилился. Она видела, что сейчас буран еще не дошел до той ярости, когда люди валятся и не могут подняться, как было с Татьяной Борисовной прошлой зимой.
С трудом передвигая увязающие в снегу ноги, Тоня шла оглушенная и ослепленная, низко держа голову. Она решила, что, как всегда в трудных случаях, нужно поставить перед собой какую-то, пусть небольшую, цель и только о ней думать. И цель она себе нашла - обогнать Василия Никитича. Ей, местной жительнице, подобает привести гостя в поселок.
После долгих напрасных попыток удалось воспользоваться короткой остановкой секретаря и вырваться вперед. Теперь она шла первой, изредка оглядываясь.
Ноги у нее закоченели и плохо гнулись, сильно болел лоб от крепких ударов ветра. Как она ни старалась пониже опустить платок, он сейчас же уползал назад.
В белесом безумии крутящегося снега перед ней вдруг вырос какой-то холм. Тоня, недоумевая, как мог возникнуть посередине дороги такой сугроб, приблизилась к нему и поняла, что это засыпанная снегом машина.
Что же это значит? Каким образом она опять очутилась около машины?.. Значит, весь мучительный путь был пройден напрасно? А где Василий Никитич?.. Его не видно, они потеряли друг друга…
В отчаянии Тоня опустилась на снег около машины. Здесь ветер не так пронизывал, и она, закрыв глаза, слушала его свист. Показалось, что стало теплее, и страх охватил ее: так и замерзнуть недолго.