Всполошились ясные воды,
повалились овсы в полях.
Дует ветер и крутит прах.
Вдовы плачут и головешки смердят,
где стояли Римов и Володимер.
Суздаль пал, и Чернигов вымер.
У Рязани на горле рана.
Духота, и на сердце погано.
Их кони съедают луга
и ручьи выпивают до дна.
Нет конца угощенью-обеду.
И нельзя хану первому встать.
А от князя гонец ускользает к соседу
упредить, что стоит половецкая рать.
Не задушит его половчанин арканом,
под лопатку стрелу не вонзит.
А береза над князем и ханом,
ветра полная, гнется, шумит.
Клонит голову Гза, от полыни седую,
только дума его начеку.
Игорь чашу достал золотую.
Говорит: — Передай Кончаку.
Обнимаются Игорь и Гза,
а над ними уже набухает гроза.
Стеганул хан затекшую ногу!
Встал. Пора. Свет померк.
Без кольчуги, а вроде не смерд,
до реки ему кажет дорогу.
«Кто такой?» хан раздумал спросить,
А спросил, как проехать бродом.
Человек же ответил ему:
— Летописец, из Полоцка родом. —
Удивился такому ответу Гза.
Брод ему указал ясновидец.
Оглянулся — гудит на обрыве лоза,
и стоит под грозой летописец.
1982
По дорогам «Слова...»
Мы снимали фильм «По дорогам „Слова о полку Игореве”». Небольшая съемочная группа побывала в Чернигове, в Новгороде-Северском, в Турове, в Полоцке и закончила съемки в Минске, на улице Немиге. Когда прощались, наш консультант, знаток древнерусской литературы Лидия Ивановна Сазонова, оставила мне список древних белорусских городов с датами их рождения. Наступило лето, и я подумал: вот маршрут для тех, кто хочет пройти по дорогам «Слова о полку...» и увидеть больше, чем праздный путешественник.
*Полоцк.* Впервые упоминается в «Повести временных лет» под 862 годом. Родовое гнездо загадочного князя Всеслава, героя «Слова о полку Игореве». Центр Полоцкого княжества. Назван по имени реки Полоты, впадающей в Двину.
*Браславль (Брячиславль).* Назван по имени основателя — князя Брячислава, отца Всеслава Полоцкого. Возник в начале XI века. В «Слове о полку...»: «Не было брата его Брячислава, не было там и Всеволода».
*Кричев.* Упоминается в письменных памятниках под 1150 годом. В первой половине XIV века присоединен к Мстиславскому княжеству.
*Мстиславль.* В летописи упоминается под 1156 годом. Основателем считают Давида Ростиславича. Центр Мстиславского княжества. Давид и его брат Рюрик — герои «Слова...»; к ним обращен призыв автора: «Ты буй Рюриче и Давиде! Не ваши ли воины золочёными (\\) шеломами плавали по крови? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, как туры, ранены саблями калёными в поле незнаемом?»
Витебск (1021) -- города выделить -- курсив
Изяславль (980)
Восвеч-Усвят (1021)
Копыс (1059)
Минск, Менск (1067)
Рша, Орша (1067)
Лукомль (1079)
Друц (1092)
Голотическ (1070)
Одрьск (1078)
Борисов (1102—1127)
Стрежев (1127)
Неколоч (1127)
Еменец (1185)
Туров (980)
Непредсказуемы судьбы городов. Одни разрослись и возвеличились, другие уменьшились и потеряли свое значение. Когда еще не было Москвы и медведи ходили там, где стоит Василии Блаженный, город Туров был центром Турово-Пинского княжества; впервые упоминается в «Повести временных лет» под 980 годом.
Теперь Туров — тихий поселок на берегу Припяти, около 5 тысяч жителей и никаких следов старины, кроме древнего городища на месте княжеского замка. Если выйти из поселка, уже за его пределами можно приметить слабо выраженный ров — границу прежнего города. Время от времени вокруг Турова находят клады — золотые и серебряные монеты, украшения простых жителей древнего города (из речных ракушек, железа и меди). Весенние ручьи размывают подножье холма, и земля выдает свои тайны.
Однажды я и Вадим Петрович Клокоцкий, ученый Припятского заповедника, бродили недалеко от городища. Вдруг мой спутник опустил руку в ручей, и на его мокрой ладони блеснул источенный водой медный перстень с печатью и неразборчивым вензелем. Перстень, которому не менее тысячи лет! Кто носил его? Может, туровский князь Изяслав, упомянутый в «Слове о полку...» и убитый на Нежатиной ниве в 1068 году? Или сын его Святополк, который «с той же Каялы прилелеял отца своего меж угорскими иноходцами»?
В Турове жил знаменитый златоуст (оратор) епископ Кирилл Туровский (1130—1182). Его произведения хранились в ризнице Спасо-Ярославского монастыря, там же, где хранилась рукопись с текстом «Слова...».
Множество летописей и трудов ученых перелистала Лидия Ивановна Сазонова, собирая даты, имена и события, связывающие «Слово о полку Игореве» с белорусскими городами и реками.
Новые открытия — это не только старинные монеты, украшения, наконечники стрел, полустертые слова на стенах древних храмов, не только сама рукопись с ее темными местами... Новые открытия — это умение стать на несколько часов человеком XII века: дружинником, летописцем, князем, — умение понять природу так, как понимали ее люди далекого прошлого.
Костер Мономаха
Плывем по Днепру в деревянной лодке-плоскодонке. Солнце уже за лесом, и скоро стемнеет. Надо пристать к берегу, развести костер, сварить уху, но место для стоянки неподходящее: левый берег — топкий, комариный, а правый — слишком крутой. Плывем дальше. Я еще не забыл свои московские дела и незаконченный перевод «Слова о полку...» — второй день на реке... Вот так же в своей ладье когда-то здесь проплывали Всеслав или Владимир Мономах: возвращаясь с охоты, выбирали место для ночлега. Я еще весь в «Слове...» — и черная камышина в заводи дрожит, как стрела. Левый берег — в сплошных кустах, не просматривается, опасный берег. Правый — уходит кручей. Сверху легко расстрелять из луков прижатых к воде дружинников...
Плывем дальше. Правый берег понижается, но к реке подступил сосновый бор — из-за деревьев могут ударить в спину стрелами. Дальше — берег подходящий, сухой и невысокий, но река не просматривается, впереди — крутой поворот; проплываем его. Впереди — опять поворот, а что за ним? Легко подплыть незамеченным и сверху, и снизу. Вот река выпрямилась, но берег опять вознесся круто над водой, да еще в зарослях, — нельзя здесь устраивать ночлег. А левый — сплошное болото. Меня увлекла игра воображения, мой друг злится, последние отблески солнца стекают с весла, есть хочется...
Но вот я вижу невысокий открытый берег: со всех сторон далеко просматриваются луга; стрела, выпущенная из леса, едва долетит, и река течет прямо, и на том берегу — болото, оттуда не подкрадешься, да и птицы выдадут, вон их сколько там на болоте; а здесь — сухой песок и ветер сдувает мошку. Сон у дружинников будет здоровый, подходящее место.
Пристали к берегу, и я говорю своему другу:
— Здесь горел костер Мономаха!
Вадим иронически спрашивает:
— А это его след?
На земле — родимое пятно от костра. Рыболов или пастух коротали июньскую ночь. Рассказываю другу, как глазами Мономаха я выбирал место для стоянки. Километров двадцать проплыли, пока нашел. Вадим говорит:
— Напиши об этом.
— Поверил?
— Поверил, но мы уже не умеем так думать.
— Нам это не нужно.
И вот мы сидим у костра. Шумит ветер, течет река, кричит на болоте унылая птица, текут бессловесные мысли, и я смотрю, смотрю из темноты в костер и не могу отвести глаза от света. Смотрю в огонь, смотрю на золотые угли и как бы продолжаю взгляд людей, которые когда-то сидели у костра, — беспрерывный тысячелетний взгляд...
Все изменилось на земле, но человек, сидящий у костра в XX веке, чувствует то же, что и человек X века. Великая тайна огня уже овладела его душой, заворожила глаза, и в такие мгновения он чувствует живую вечность — ему кажется, что он жил на Земле всегда...
Я засыпаю, но даже во сне слушаю ночь, все ее шорохи, всплески, всхлипы, все тревожные звуки, возникающие в пространстве.
— Горит костер Мономаха, а дальше что? — вдруг спрашивает Вадим.
— Часовых поставили: одного — метров за триста, другого — поближе. Договорились, какой сигнал будут подавать на случай тревоги, и залегли в кусты. Или с деревьями слились. Двое или четверо размотали бредень и уже рыбу ловят, другие доспехи сняли, дрова рубят, развели огонь, поставили котел с водой для ухи, гусей или уток щиплют, опаливают перья, еловых веток нарубили, накрыли их шкурами или рогожами, рыбу чистят, кидают в котел, туда же — чеснок луговой, на скатерти разложили вяленое мясо...
— А Мономах? О чем он думает?
— Не знаю. Может, о том, что скоро начнутся пороги, придется лодку волоком тащить, места коварные — жди засады. И чужие и свои могут ударить в спину. Один дружинник тихо лежит в стороне, на еду не смотрит, всё ему не в радость. Князь к нему подошел, утешает.
Горит у бедняги чрево — может, аппендицит. Выпил воды с солью — стало легче, а ночью опять скрутило, и никто ему не может помочь... Мы забываем об этом — как они мучились, как умирали от заражения крови, от аппендицита, от воспаления легких... Жили в среднем не больше сорока лет. А стрела в руке или в спине? Сломает ее и тянет.
— Жуть!
— И выживали.
— А мы ругаем свой век, мечтаем о прошлом.
— Зато они меньше болели.
— Еще бы, все время в движении!
— Вот бы пожить там недели две, но с лекарствами.
— Может, и с вертолетом?
— Люди или погибнут, или совместят...
— Что совместят?
— Прошлое и будущее. Закроют вонючие химические фабрики, дадут земле отдышаться, обрасти лесами, запретят моторные лодки, объявят воду святыней, каждое озеро, каждый ручей будут охранять, как Третьяковку.
Горит костер Мономаха...