— Это не наши, не кинут, — возразил свиноухий Петя. — Завтра поеду.
— А где возьмешь деньги? — спросила Галя.
— Найду.
— Где? — ехидно повторила она.
— Старики на дачу свалили, вернутся… в общем, успею.
Ушлый паренек. Воровать у родителей — это не каждый сумеет, порядочный вор — так уж никогда. Крыса — почетная профессия пидоров.
— Ничего ты не выиграешь, — не унимался очкарик.
— Почему же, дуракам всегда везет, — подкинула Галя.
— В любом случае останешься не в накладе: или деньги выиграешь, или не дурак, — развила Ира мысль подруги.
Свиноухий достал из кармана связку ключей с брелком, на котором был изображен верблюд и написано «Camel». Засунув палец в кольцо, любитель моментальных лотерей начал вертеть ключи и брелок. Ключи, описав круг, замирают, верблюд догоняет их и звонко врезается. Хуем по дереву — и звенит. Еще круг — и я вспоминаю, где встречал его раньше.
Надо же, столько лет мечтал, как отомщу ему, а узнал не сразу. Раньше я считал, что из-за этого пидора ушастого моя жизнь пошла наперекосяк. С годами пришел к другому выводу: все это время я делал, что хотел, жил по законам свободы (не путать с волей), а такое не многим удается. Однако и отпустить его неотомщенным — не в моих правилах.
— Возьми у него брелок посмотреть, — шепотом попросил я Иру.
Она догадалась, зачем мне нужны ключи, но не испугалась и не заартачилась.
— Дай гляну, — протянула она руку к брелку.
Петя отдал и принялся втирать Гале, как легко и как много денег он хапнет в Москве. Жадность и глупость…
Федоровской быстро надоело слушать и она повела всех танцевать.
Я отказался, сославшись на неумение. Надо ведь хоть какой-нибудь недостаток иметь, у нас не любят слишком правильных. Такое разрешается только иностранцам. Достав из кармана плоскую коробочку с пластилином, сделал слепки двух ключей от квартиры, еще два, «жигулевские», мне пока были не нужны. Пластилин я всегда ношу с собой, потому что лохи имеют дурную привычка нарываться на меня именно тогда, когда меньше всего ждешь.
К возвращению компании ключи лежали справа от Петиной тарелки, словно он их там забыл. Ира посмотрела на меня с чертиками в глазах и напала на моего должника:
— Что ты вчера дома вытворял, что у нас потолок трясся? Папа жаловался, говорил, что уже хотел подняться к вам.
Ай, да Ирка, ай, да сукина дочь! Теперь я знал, где находится дверь, ключи от которой я скоро заимею.
— Это не я, — Петя посмотрел на очкарика.
Ага, значит, Степа у нас из породы тихих омутов.
— Перебрал немного, иногда случается, — произнес он в оправдание.
— Раз в день, не чаще, — подковырнула Ира.
Отношения у них, как у супругов, проживших вместе лет двадцать: покусывают друг друга без злости и радости. Не удивлюсь, если он и окажется тем самым импотентом, которому все не так. Бабы, как ни странно и что бы они не говорили, болезненно переживают, если на них хуй не встал.
Чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, я повел Иру танцевать. Она так прилипла ко мне, что я уже не различал, где мое тело, а где ее. За исключением хуя, которому было тесно между нашими телами, искал убежище между женскими ляжками.
— Поехали домой, — шепнул я Ире.
Она ничего не ответила, пошла к столику, а потом к машине с поджатой задницей, будто должна была удержать между ягодицами мой хуй. Я оставил официантке в два раза больше денег, чем заломит самая наглая. Пусть ребята напьются на халяву, запомнят мою щедрость и забудут, что я разглядывал брелок.
Помнишь, я тебя, дружок,
Еб на лавочке разок?
Я бы выеб два разка,
Да больно лавочка узка!
Чем старше становлюсь, тем большим фаталистом. Теперь я уверен, что тюрьма мне была на роду написана. Я в нее не рвался, но и не зарекался, все как-то само собой получалось. Серьезно заниматься каратэ и ни разу не попасть на скамью подсудимых — это называется: и рыбку съесть, и на хуй не сесть. Ведь недаром на Востоке боевым искусствам учат в закрытых монастырях, причем забор защищает не их, а от них. Из монастыря выпускают только сложившихся мастеров, который не будет угрозой для общества. А мы, почти вся секция, были еще и как опасны!
Двое сели задолго до запрета. Они гасанули милицейский патруль, четырех мусоров. Вэка подзалетел уже после закрытия секции. Очередной вырубленный и обшмонанный мужик оказался не слишком пьяным и опознал его. На Сенсея завели дело за превышение мер самообороны — заступился Андрей за какую-то чмуровку, а это ее ебарь оказался, хотела таким образом повыделываться над ним. И довыделывалась на его голову, неудачно упал на бордюр, месяц в больнице отлеживался. Анохина отпустили, но потом начали подкапываться, что подпольно учит запрещенному виду спорта, пришлось ему перебираться в Толстожопинск. Там мы и встретились с ним снова, когда я поступил в университет. Нет, сначала была картошка.
Я до сих пор помню серебристо-голубое, безоблачное небо того необычайно теплого и сухого сентября. Я как бы падал в это небо с высокого скирда соломы. Рядом со мной, вцепившись в меня двумя руками, летит Нина — смазливая однокурсница, которой я только что дал путевку в большой секс. Издалека доносятся голоса собирающих картошку: девки спорили на поле, у кого пизда поболе. Мне, комсоргу, работать не надо, только командовать. Пиздеть — не мешки ворочать. К вечеру остальные парни с ног валятся, а я вместо них ебу девок. Они сами на хуй бросались. Одни впервые вырвались из-под родительского контроля и решили оторваться на всю катушку, другие не хотели вкалывать и пиздой зарабатывали поблажки. Ночь, студенты сидят кругом, а в центре пляшет словно бы пьяное пламя костра. Все смотрят на него и каждый видит что-то свое, яркое и горячее. Это что-то горьковато пахнет березой. Я выгребаю из красных углей черную картофелину. Хрустящая кожура разламывается, выворачивая светлую сытную сердцевину. Нина собирает губами дымящиеся ломтики с моей ладони. Ее шершавый язычок заныривает во все впадинки ладони, собирая все до крошки. По ту сторону костра сверкают ревнивые женские глаза. Хуй — не поезд: всех не поместишь.
Закончился сентябрь, а вместе с ним и трудовой семестр, начался учебный — довольно занудное мероприятие. Престарелые клоуны, изображая из себя чудаков, чтобы студенты поверили в их одаренность, балаболили всякую хуйню, иногда и по делу. Приходилось изображать, что внимательно слушаешь и даже конспектируешь. И ради чего?! Чтобы и дальше пиздеть, а не работать?! Теперь я рад, что судьба избавила меня от всей этой поеботины.
Жил в общаге, втроем в комнате. Один из соседей почти все время проводил у своей халявы, а вторым был Василек Журавлев — тщедушный очкарик, который боготворил меня. Он считал, что мозгов у меня не меньше, чем у него (больше — так не бывает!), и в придачу крепкие кулаки. В общем, Василек был мал и глуп и не сосал больших залуп. И не догонял пока, что ум — хорошо, а хуй — лучше. Он безропотно освобождал комнату, когда у меня появлялось желание загнать кому-нибудь дурака под шкуру. Чаще всего шкура принадлежала Нине. Журавлев неровно дышал на нее, служил подушкой, когда ей надо было выплакать обиду на меня, и ждал, когда я пошлю ее на хуй, чтобы быстренько подобрать. Я предлагал ей дать мальчику, но Нинка жалась, будто пизда у нее одноразовая.
Приближалась к концу первая сессия, оставалось сдать последний экзамен. Василька угораздило родиться за два дня до него. Отмечали втроем: он, я и Нина. Я хотел напоить ее и подложить под Журавлева — сделать ему самый желанный подарок. Не заметил, как и сам нагрузился. Василек пошел в туалет, а я начал ее распрягать. Нинка что-то варнякала, не хотела одаривать именинника, но я легко гасил пьяное сопротивление, объясняя, что пизда — не улица, поебется и стулится.
Василек вернулся с разбитым носом и очками.
— Кто?
— Баранов и с ним двое. Я шел, а они… — в голосе Журавлева было столько обиды, сколько никакой другой голос не смог бы выразить.
Баранов — сынок директора центрального универмага Толстожопинска — учился с нами на одном курсе. Довольно выебистое и трусливое чмо. Меня побаивался. Жил он с родителями, в общагу приперся к нашей однокурснице Оленьке Безручкиной — безотказной девочке, у которой, как и положено шалаве, было две пизды и которая давала всем, кроме него.
— Сейчас разберемся, — пообещал я, высвобождаясь из Нининых рук.
Нет, ничего плохого ее сердце не предчувствовало, слишком пьяна была от водки и любви. Просто боялась, что без поддержки упадет. Я прислонил ее плечом к стене и приказал Журавлеву:
— Выпейте вдвоем.
Баранов с корешами вышыбал дверь в комнату Оленьки.
Я остановился позади них, свистнул негромко. Свись — глядь, если глядь, значит, блядь, если блядь, значит, наша.
— Может, хватит?
Они оставили дверь в покое, обернулись.
— Кто это? — спросил у Баранова его кореш с заросшими, поросячьими ушами, крутя на пальце связку ключей.
Мой однокурсник замялся, не решаясь портить отношения ни со мной, ни с ним.
— А тебе не все равно, от кого по пиздюлятору получить? — поинтересовался я.
— Что?!.. — и он попытался размахнуться.
Оба-на, оба-на, вся деревня ебана!
Баранов, хлопая руками, как наседка крыльями, закудахтал над своими корешами, растянувшимися на полу. Хлопай, хлопай, пидор мокрожопый. Он запричитал испуганно:
— Ты знаешь, кого ударил?! Это же Яценко, сын председателя горисполкома!
— Большая цаца! Передай ему и его папаше привет от трех лиц — хуя и двух яиц, — пожелал я и пошел в свою комнату.
Положить Нинку под Василька у меня не получилось, потому что он обрубился первым. Пришлось мне самому ебать ее, а потом тащить в ее комнату, потому что кровати узкие, вдвоем толком не поспишь.
Разбудили меня в шестом часу утра. Я открыл глаза и увидел перед собой круглую самодовольную тупую ряху под милицейской шапкой. Эмаль на одном из зубцов эмблемы облупилась, и создавалось впечатление, что его отгрызнула какая-то добрая душа, неравнодушная к мусорам. От ряхи тянуло одеколоном «Русский лес». Или мне так показалось из-за дубового ее выражения.