В кафе «Светлана» мы со Шлемой приехали первыми. Зал был пуст, официант вытирал столы, а бармен накрывал на шесть персон в углу. Шлема подбежал к нему, что-то прошептал. Наверное, жалеет, что приказал выставить все самое лучшее, требует заменить на похуже.
Следующими прибыли Анохин и Снегирь. Последний задержался на пороге, оценивая ситуацию. Одет он был в костюм, который сидел на нем хуевато. Зачем он так вырядился, стало понятно, когда, поздоровавшись, он сел за стол и сморщился, начал поправлять что-то на поясе. Скорее всего, пушку.
— Ты бы пулемет взял, — шепотом подъебнул я.
Он засмущался и покосился на Анохина: слышал Сенсей или нет? Тот разглядывал заморский плакат на стене за стойкой, на котором была изображена симпатичная узкоглазая девочка, наверное, японка. У него теперь с такими девочками связаны самые приятные жизненные впечатления.
Следующими прибыли Вэка и Деркач. Они тоже тормознулись в дверях, но, увидев меня, расслабились. Вэка был коротко стриженный и потяжелевший, заматеревший. Такой в подручных у Деркача ходить не будет. Это мне он привык подчиняться, потому что я «пыжиковый» и умнее его. Вэка по традиции без предупреждения обменялся со мной ударами, а потом полез обниматься.
— Не ожидал, что так быстро встретимся! — произнес он и, как я догадываюсь, увидел Анохина, который перестал пялиться на плакат и обернулся. — Кого я вижу, ебать мой лысый череп!
С Сенсеем он сначала поздоровался, сложив руки у груди и наклонив голову. Они сдавили друг друга, зарычав, весело заржали. В моих отношениях с Андреем всегда оставался небольшой зазор, мешало ему мое происхождение, а с Вэкой они были просто корешами, сыновьями Нахаловки.
Деркач сел за стол напротив Снегиря, и они напару недоверчиво глядели на братающихся учителя и ученика. Деркач уже понял, что расклад явно не в его пользу, и, видимо, прикидывал, как выкрутиться наилучшим образом.
Мы выпили за встречу, поболтали о том, о сем. Деркач и Сенсей больше приглядывались друг к другу, чем говорили. Шлема выпроводил бармена и официанта, закрыл за ними.
Я перешел к делу:
— Дальше будем жить так: ты Деркач наезжаешь на бесхозный кооператив, согласятся платить тебе — хорошо, побегут к Сенсею — тоже не плохо. Цена там и там будет одинаковая, пусть выбирают. Не согласятся — наезжай. Пусть все думают, что вы с Сенсеем конкуренты. Треть будете отдавать в общак.
— Тебе? — спросили одновременно Деркач и Анохин.
— В общак, — повторил я. — Бабки эти будут крутиться в кооперативе, в котором Шлема — зам, а директор — бывший первый обкома.
Если у кого-то из сидящих за столом и были сомнения относительно заваренной мною каши, то теперь их не осталось. Ребята поняли, что благодаря мне выходят на новый уровень, превращаются из мелких вымогателей в солидных бандитов. А в глазах быдла это совсем даже не бандит, а просто Солидный. Почему бы не попробовать пернуть шире жопы?! Вдруг получится?!
Как у нашего попа,
У попа Василия,
Семь зарубок на хую,
А залупа синяя!
Вор в законе должен отказаться от родных, не иметь семьи, не работать, не сотрудничать с властями, натаскивать молодых, помогать другим ворам — чем не пламенный революционер?! Зачем придумывать новое, если можно перекроить старое?! Еще авторитет обязан возглавлять борьбу с мусорами. На этом я чуть не заработал довесок, который мог бы перетянуть сам срок. Случилось это в пересылке. Началась перестройка и начались напряги со жратвой для зеков. К тому же слишком много зеков набилось в эту тюрьму, видимо, «столыпины» бросили на перевозку солдат в Афган. Попытались нас накормить червивой кашей — и случилось почти то же, что на «Потемкине». Мне тюремная хавка была до пизды, но как авторитет вынужден был возглавить раскачку, дать команду на голодовку.
На следующий день мусора подогнали усиленную буц-команду и устроили нам пробежку сквозь строй. Из камеры гонят во двор, а по обе стороны коридора и лестницы — чертова рота с дубинками. Рев и мат стоял такой, что стены должны были рухнуть. Устояли, суки, в отличии от многих зеков, которые так и остались лежать на лестницах, забитые мусорами и затоптанные бегущими.
Я не сильно пострадал, большую часть пиздюлей блокировал. Правда, в одном месте получил хорошую порцию. Когда вдруг из расплывчатой однообразной череды мусоров выхватил ебальник Веретельникова. Последний раз мы с ним встречались во время моей второй ходки. В барак залетели десятка три младших лейтенантов — свежий выводок. Они только что получили власть и захотели использовать ее повыебистей. Вел бы Веретеля себя человечней, я бы с ним общнулся.
— Привет, однокашник! — узнал он меня тогда и малость поубавил наглости.
— Здоров, однокашник!
— Не думал, что встречу тебя здесь, что до такого докатишься… — в его взгляде было столько превосходства и презрения, словно подзанял у односворников.
Он пошевелил плечами, чтобы я разглядел новые звездочки на погонах.
— Нам от лычки до звезды, как от хуя до пизды, — промолвил я.
Зеки, наблюдавшие за нами, дружно заржали.
— Как был ты сволочью, так и остался, — не придумал ничего лучшего Веретеля.
— Алямс-тралямс, — кинул я, что в переводе с фени значит: о чем с дураком говорить?!
Он тогда ушел с кривой ухмылкой на еблище, а здесь, в пересыльной, рассчитался. Сначала его рука замерла — не все человеческое вытравил в себе, а затем врезал от всей души. Целил в голову, припиздыш внематочный. Я тормознулся с блоком, потому что верил в людей, несмотря на столько лет по зонам, и лишь в последний миг уклонился. Веретельников промахнулся на пиздиный волос (не в длину, а в толщину), дубинка чиркнула по голове и чуть не сломала ключицу. От боли потемнела в глазах и я, подталкиваемый бегущими сзади, несколько секунд ломился втемную, пропуская удары.
Как обычно после таких заварушек, намечалось награждение непричастных и наказание невиновных. Само собой, моя кандидатура шла первой под раздачу. Светил мне червонец, не меньше. Но мне опять повезло, спас классовый подход. Дело закрыли и всех «зачинщиков» — пять человек — отправили по зонам. Перед отправлением я еще раз повстречался с Веретельниковым. Сын директора школы зашел ко мне в камеру в форме с новыми погонами старшего лейтенанта. Пес оказался выслужливым, в своего папашу пошел.
— Живой? — нагло улыбаясь, спросил он вместо приветствия.
Я лежал на нарах, молча смотрел на него.
— Хотели тебе срок добавить, но я словечко замолвил за старого приятеля, — сказал он, топчась у двери.
Два десятка сокамерников поглядели на меня с вопросом: за какие такие «заслуги» он подписался? Их мнение было мне похую, я — вор и отвечать должен только перед ворами, но слушать гониво пидора бумажного — тоже не в масть.
— Пожалел бывшего однокашника, — добавил Веретеля, заодно ответив на немой вопрос зеков.
И когда бил дубинкой — жалел. На хуй нитки не мотай — не катушка, в жопу палец не втыкай — не игрушка.
— Алямс-тралямс, — тихо молвил я, глядя в ему глаза, ставшие настолько наглыми, что казались чужими на лице глуповатого и ленивого, но, в общем, когда-то хорошего малого.
Он не выдержал моего взгляда, даже покраснел, как хуй ошпаренный, и выбежал из камеры. Пусть идет вспоминает наше общее детство, сказки перечитывает. Особенно сказку о Репке: посадил дед Репку, а Репка откинулся и посадил деда на пику, бабку с внучкой — на хуй, собаку — на цепь, а кошку — на мышиную диету.
На зоне в карантин ко мне соизволил прийти сам хозяин. Мужик он крученый, подловатый, натура как у суки зековской. У кого хуй сосешь, на того и похож.
— Будешь выходить на зону? — первым делом спросил он.
Пока находишься в предзоннике, есть возможность уйти на другую. Может, у тебя здесь смертный враг или еще что, но отказываешься выходить на зону. Мусорам лишние трупы не нужны, показатели портятся.
— Буду, — ответил я.
— Как жить думаешь?
— Как положено вору.
— Ну, ты не это быдло, — кивнул он в сторону стены, за которой находилась комната попкарей, но подразумевая не только их, — из приличной семьи, спортсмен, языки знаешь.
Когда-то он блеснул перед зеками познаниями в английском, а я его поправил. Больше он при мне за полиглота не канал. Зато матом хозяин владел в совершенстве. Как-то раз при мне он толканул одному из своих шестерок:
— Хуйло, нахуя дохуя нахуярил хуйни?! Расхуяривай нахуй!
После этого случая я простил ему незнание английского.
А на счет того, что я не быдло, — кто бы спорил?!
— Раньше у нас с тобой недоразумений не было, — продолжил хозяин.
Пиздит, как Троцкий! Наехал он на меня в начале прошлого срока. Тогда со мной в предзоннике толковал кум. Он, как положено, предложил стать сукой. Я, как положено, отказался. На следующий день пришел козел — староста отряда. Расспросил, кто я по жизни и что собираюсь дальше делать. Я объяснил. Дня через два он пришел опять и передал привет и грев от блатных из своего отряда. С одним мы были знакомы по малолетке. Они звали в свой отряд, сообщали, что договорились с бугром, вкалывать не буду. Мы работы не боимся, но работать хуй пойдем. Я согласился. Через несколько дней подвернулся случай и я настучал по рогам одному козлу. Хозяин закрыл меня в тигрятник. Сперва за козла, потом добавил как отрицале. Всего намотал полтора месяца. Если бы не закалка, вышел бы оттуда с туберкулезом и радикулитом, как большинство зеков.
— Мне надо, чтобы на зоне был порядок. Возникнут недоразумения — публика сам знаешь какая! — не спеши бузить, встретимся, обговорим, решим вопрос, однозначно, — предложил хозяин.
Видимо, сообщили ему о бузе в пересылке. Он понимал, что настоящим хозяином на зоне буду я. Тянул здесь срок еще один вор по кличке Енот, по характеру — родной брат Майдана. Тупой, как три хуя вместе, и вонючий, будто у него в жопе хуй гниет. Управлять массами он не умел и не хотел. Он уже повидался со мной, дал понять, что власть на зоне ему не нужна, лишь бы жил сыто и спокойно. Я дал понять, что жить будет хорошо, не обижу.