-- Черт меня возьми, если вы не безмозглые идиоты! Святой покровитель... гм! А я вам говорю, фальшивомонетчики себе гнездышко свили в монастыре... Черт меня побери, если я ошибся!
Это предположение кое-кому показалось вероятным. Вспомнили кстати историю о фальшивомонетчиках, захваченных в заброшенной часовне близ Марселя, о которых много писал Petit Parisien. Старый консьерж собрался уже предупредить полицейского сержанта.
Но в эту минуту в лавочку вошел привратник монастыря. Он был возмущен. Фальшивомонетчики! Это в монастыре, из которого вышло четыре кардинала и девять епископов! Да, наконец, он, старый привратник, неотлучно находится в здании... Фальшивомонетчики! Боже мой, до какого богохульства доходят эти молодцы, посещающие социалистические собрания! Что же касается таинственных звуков, доносящихся из монастыря иногда посреди ночи, то это не иначе, как перст Божий. Он может подтвердить, что слышал похоронное пенье из-за запечатанных дверей большой залы. Это перст Божий!
На том и порешили завсегдатаи маленькой "Vin et charbon". И из уст в уста передавался по кварталу рассказ привратника о похоронном пении.
В монастыре, между тем, текла жизнь, обычная русская студенческая жизнь. Русский чай лился рекой; по временам, впрочем, появлялась и "монополька". День начинался поздно, зато до глубокой ночи шли горячие споры. Один только Илья Каждак тихо сидел в своей келье, чуждый шумной жизни "ордена". Жилин и Васютков до одурения спорили о "большинстве" и "меньшинстве". Сестры Ивины умиленно прислушивались к их спору и по целым дням читали женевскую литературу. Антон Бирюк пел арабские песни и рассказывал про свои удивительные приключения. "Бебебе" привязалась к Степанову, ловила его в коридоре и возбуждала с трудом скрываемую злобу в израненной душе Маруси Голиковой.
Иногда приходили гости. Женщины убрали один уголок коридора, поставили круглый стол, стулья, на стене повесили несколько гравюр и портреты Маркса, Лассаля, Лаврова, Чернышевского. В этом уголке устраивалось чаепитие и велись споры.
Когда из России приходили страшные и манящие, грозные и обещающие вести того года, в монастыре делалось еще более жутко. Приходила тоска. Бессмысленной становилась жизнь здесь, совесть грызла душу, хотелось домой, к живой жизни, к жертве и делу.
Тогда "чижиканцы" собирались вместе, пили, пели боевые песни, кричали до рассвета, стараясь перекричать таинственное молчание монастыря и уныло сверлящее ползновение тоски.
Набожные консьержи ближайших домов переворачивались на постелях, крестились и призывали Матерь Божию к скорому и решительному вмешательству в деяния Комба, нарушившего могильный покой святого покровителя старого монастыря.
* * *
Однажды вечером Василий Чижик пришел в монастырь в сопровождении незнакомого молодого человека.
-- Приютите товарища, -- обратился Чижик к "ордену". -- Он едет в Англию, ему надо пробыть здесь всего два дня.
Никто, конечно, не протестовал. Были рады новому человеку.
-- Я тороплюсь, -- заявил Чижик. -- Он вам сам расскажет историю нашей встречи... Parbleu! Прекомичная история!
И уже стоя у дверей, Чижик сделал рукой театральный жест и объявил, указывая на незнакомца:
-- Господа, рекомендую! Вот человек, который забыл слово "hôtel"!
Предчувствуя что-то смешное, "чижиканцы" окружили гостя, а он, с наивным комизмом, опустив взгляд и смущенно улыбаясь, рассказывал свою историю.
Да, он забыл слово "hôtel"! Как это могло случиться -- он в толк не возьмет! Он немного знает по-французски, кой-как даже фразу составляет... и вдруг забыл такое простое слово... "hôtel"!
Он эмигрант и, конечно, не может тратить денег на фиакр. Он пошел с вокзала пешком. Идет и ищет, где переночевать, но забыл слово "hôtel!" Впрочем, он помнит слово "coucher". И вот он видит вывеску: "maison d'accouchement" (родильный приют). Он думает: maison -- дом, coucher -- спать. Ясно -- ночлежный дом. Он входит.
Слушатели не выдерживают и заливаются хохотом. "Бебебе" и Вера Смолич почти истерически взвизгивают. Рассказчик тоже смеется, но смеется скромно, смущенно и, как бы оправдываясь, часто повторяет: "Я забыл слово "hôtel"!..
Когда смех несколько затихает, он продолжает рассказ:
Он входит, но там женщины, одни женщины. Его встречают, спрашивают. Он различает только одно слово: "votre femme?" Наконец, он понял. Он попал в женский ночлежный дом! Он идет дальше и уже ищет на вывесках: "maison d'accouchement". Он входит в один, в другой... повсюду женщины! Он догадывается. Он идет на улицу и спрашивает у прохожих, не знают ли они поблизости "maison d'accouchement pour hommes".
Новый взрыв хохота прерывает рассказ незнакомца. Он смущенно опускает взор и оправдывается: он забыл слово "hôtel"! Он стоял на углу и спрашивал. Прохожие выслушивали его внимательно, потом, окинув его взглядом с головы до ног, отворачивались и уходили. Некоторые при этом смеялись. Он растерялся. В это время он увидел русского. Это был Чижик.
Долго в тот вечер смеялись "чижиканцы". А эмигрант держал себя скромно; тихо входил в комнату и, немного посидев, переходил в следующую, везде рассказывал про Сибирь, про свое бегство и, пожимая плечами, повторял:
-- Как это я мог забыть! Такое простое слово! Я с детства знал это слово!
"Чижиканцы" легли спать позднее обыкновенного и, уже лежа под одеялом, вспоминали этот смешной случай и улыбались, а из комнаты Веры Смолич часто доносился визгливый хохот.
Когда "чижиканцы" проснулись утром, эмигранта в монастыре не оказалось. На это не обратили внимания и сели за чай.
Внезапно с необыкновенным шумом распахнулась дверь, и в коридор вошел полицейский комиссар с целой толпой сержантов. За ними шел незнакомец-эмигрант, забывший слово "hôtel". Он быстро и правильно говорил с комиссаром по-французски, пока тот писал протокол, и уже не смущенно, а нагло-насмешливо смотрел в глаза "чижиканцам".
Так закончилась история русских "иезуитов". Страшный Комб вместе с другими конгрегациями разогнал и этот невинный орден.
1908 г.
----------------------------------------------------
Исходник здесь:Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.