Он еще не знал, что это была чозения.
Кто-то неосторожно хукнул за его спиной. Будрис оглянулся и увидел, что за ним тайком, воровато крадется белоснежный, там и сям в палевое, Амур. Он семенил и не смотрел на Будриса, было ему это неинтересно, отводил в сторону плутоватые ореховые глаза.
Очень хотел гулять.
— Ну что, со мной пойдешь? Ну давай. Только учти, за Мертвым Ключом отправлю тебя домой. Согласен?
Амур молча согласился, что так будет лучше, и потрусил впереди. Теперь уже на полных правах.
Тяжело было идти только там, где Тигровая вырвала часть тропинки. Там приходилось пробираться сквозь заросли. Но и это было хорошо. Вокруг джунгли из колючей родственницы женьшеня — древовидной аралии. Даже листва у нее была с колючками; яблони с маленькими, в полмизинца, яблочками; горный ясень с крупными белыми пятнами на стволах (будто бы нерадивый садовник поляпал кое-как известью); богатырские ильмы, черемуха, жимолость, ольха. Необъятное богатство красок, звуков, пород.
И во всем совершенная красота, покой приближающейся осени, жизнь.
Гладкий, с золотистыми глазами Амур бежал и время от времени оглядывался: здесь ли человек? Молча признал хозяином на время этого похода.
Человек не крался, человек не кричал на хозяина, человек шел от базы — чего же еще? И Амур, окончательно обдумавши это, начал периодически исчезать.
Северин шел по-охотничьи осторожно. Так осторожно, что чуть не наступил на маленького оранжевого бурундучка. Тот, наверное, увлекся заготовкой еды на зиму и не сразу заметил великана. А когда заметил, то с резким визгом — «ви-ти-гли!» — драпанул из-под самых Севериновых ног, спрятался за дерево, в диком испуге винтом взлетел вверх по стволу (со всех сторон ожидал опасности).
Забравшись довольно высоко, бурундук сел на ветке и, встряхивая лапками, начал ругаться. Кричал, что вот ходят, вот носят их черти, вот пугают занятых делом…
— Ты матом, — посоветовал Северин.
И тогда бурундук начал ругаться еще более визгливо и яростно. Ничего в этом не было удивительного. На бурундуковой оранжевой спинке навечно остались пять оранжевых полосок. Это когда-то, в доисторические времена, погладил его по спине когтями сказочный медведь. Известное дело, будешь бояться.
Бурундук все еще матерился, а Будрис был уже далеко. Шел через ручьи, и каждый ручей пел по-своему и был самим собой. Чарующе непохожими были песни воды. И весело, резко кричали свое «вить-вить-вить» серые поползни, бегая вниз головой — по стволам деревьев. Бегали какие-то совсем ручные, не обращая внимания на человека и собаку.
Может быть, потому ручные, что вокруг было море солнца в веселом лесу, что слева были дымно-зеленые горы, справа — салатово-солнечные горы, далеко впереди — синие горы.
Горы. Горы. Горы.
Самая сказка началась незадолго до Кабаньего Ключа. Все чаще стали попадаться пихта и кедр. Сам ключ бурлил в каньонообразной долине, бежал словно по ступенькам, весь прозрачный, тонкими, как стекло, водопадами. На каждой ступеньке был водобойный котел, каждая ступенька была геометрически правильной чашей, в которой шампанским кипела вода. Кипела с одной стороны, а с другой — стеклянно переливалась в нижнюю, следующую чашу.
Амур звонко хлебал из этих чаш, по глотку из каждой. Не хотел пить, но не мог оторваться. Иногда залезал в чашу лапами и ложился, хватая зубами неуловимую струю.
За Мертвым Ключом лес даже пахнуть начал по-иному. Свежим, но острым, спиртовым, почти нашатырным запахом.
— Осень идет, — грустно заметил Будрис. Про осень напоминали и многочисленные дуплянки и домики над тропинкой. Пронумерованные, как здания на улице, и пустые…
«Так и представляю себе их весной. Главный проспект, фешенебельные квартиры. Из каждой — головы выглядывают, сплетничают, ссорятся с соседками… Осень идет… Опустели…»
За Мертвым Ключом (он и вправду был мертвым, весь в крупных голышах с одинокой струйкой воды под ними, но во время паводка, наверное, страшный) что-то смутно-неприятное впервые толкнулось в Севериново сердце…
…На высоченной пихте, немного в сторону и вниз — тропинка здесь карабкалась по откосу, — сидела большая колония каких-то темных, остроклювых, похожих на воронов птиц. Было их, наверное, около сотни. Натопыренные, тревожные, в каком-то напряженном ожидании.
Северин закричал на них, только чтобы разбить тягучую, со зловещим оттенком тишину. Тучею черных крестов они взлетели с резким, характерным криком, что-то наподобие «ког-ког» или «кго-кго».
Отлетели недалеко и опять уселись. Это были японские долгоклювые вороны, но Будрис не знал этого. Просто ему стало не по себе от какого-то предчувствия. Только на полмгновения не по себе. Слишком уж чудесный и ласковый был день вокруг. Он, возможно, и забыл бы об этом, не выбеги вдруг из чащи Амур. Чинно, как послушный мальчик, пошел у ноги.
— Ты что, думаешь, я забыл? — спросил человек. — А кто был согласен, что молодым парням из породы лаек нельзя ходить за Мертвый Ключ? А? Амур с мольбой смотрел на него золотистыми глазами и вилял хвостом.
— Так у нас с тобой не пойдет. А если хозяину понадобишься? А вдруг тебя здесь вороны заклюют? Как я тогда хозяину в глаза глядеть буду? Домой… Иди, Амур.
Пес поковылял. Поплелся, цепляя лапой за лапу, Поминутно озираясь, несчастный, словно побитый.
— Домой!
Пес исчез. Но не успел человек сделать и двадцати шагов, как Амур появился снова, стрелою бросился к ногам, почти прижался к ним.
— Права качаешь?
Густая шерсть на собачьем загривке стояла дыбом, гладкое белоснежное тело волнами била дрожь не то гнева, не то страха. Сквозь острые белые зубы прорывалось рычащее клекотание и хрип.
— Ты что? — Северин глянул в ту сторону, куда смотрела собака. Показалось ему или нет, что в полумраке чащи молнией промелькнула длинная черная тень.
Ударил барабан судьбы.
Человек ничего не мог видеть и знать. Но было предчувствие. Первый грозный аккорд ворвался в веселое, зеленое скерцо тайги.
IX. ЭЛЕГИЯ ОХОТНИЧЬЕГО ДОМИКА
Дно пади зримо повышалось. Менялся лес. Что-то от тропиков все больше проступало в нем. Высокий, почти древовидный папоротник, густые зеленые завесы винограда, лимонник с его красными терпкими ягодами, колючие, с крупными шипами, заросли маньчжурской аралии. Виноград кое-где начинал краснеть, и словно кровавые струи стекали с ветвей маньчжурского ореха, дуба, даурской березы.
И во все это буйное празднество вдруг вползла тревога. Сам не зная почему, Будрис шагал осторожно, с винтовкой наперевес. И собака кралась осторожно (не хватило духу ее прогнать). И оба ощутили облегчение, когда на другом берегу Тигровой сквозь листву увидели бревенчатую стену.
Северин скорее всего и не заметил бы ее, если бы не потянулся туда Амур. Домик был так хорошо упрятан в чаще, что пройдешь рядом и не заметишь, не догадаешься о его существовании. Кто-то сидел на корточках у воды и мыл закопченную кастрюлю… Поднял голову на шум…
…С неожиданной скованностью Будрис увидел, что это она, непривычная в черных джинсах и рубашке из шотландки, в зеленом платочке, из-под которого выбивались прядки золотистых волос. И, главное, непривычная в золотом дневном свете. Он всегда представлял ее лицо в сумерках. Он видел его только однажды, когда начинало смеркаться.
— Вы?
На мгновение в темно-синих глазах мелькнул, казалось, отсвет радости. И погас. И он даже не знал, так ли это или ему почудилось. Глаза смотрели на него, словно заново узнавали. А на строгих губах осталась тень какой-то внутренней, запрятанной улыбки.
— Все же пришли. А я думала…
— Вы, значит, думали…
— Вот еще! Думаю я всегда. Но здесь…
— Я держу слово. Просто катера вашего не было.
Меняющееся, неуловимое выражение лица.
— Шторм…
— В этот шторм я добирался до Рогвольда на яхте. Оттуда — сейнером, а потом пешком, через хребет.
— Герой, — неизвестно, то ли похвалила, то ли съязвила она. — И с собакой… С ружьем… как положено. Давно оставили Тараскон?
— Ф-фу-у. Как не стыдно!
— Ну, не злитесь. Славно, что нашли. Хорошо, что появились. Хватит с вас?
Она подала ему локоть — руки испачканы сажей. И ему вдруг неожиданно для себя самого захотелось поцеловать этот локоть. Но он только пожал. А она, похоже, догадалась. Вновь появились в глазах ирония и дерзость.
— Не думала, что сможете одолеть такой путь.
— Вы что, считаете, что я совсем кабинетный?
— Кабинетный, как снимок. Пойдемте. Вот только руки ототру. — Стойкая, молодая сила жизни была в каждом ее движении. И Северин на мгновение подумал, что его тянуло сюда и еще что-то, кроме любопытства.
Стены дома были из толстых бревен, крыша — из досок. Единственное окно — обычное окно деревенского домика, только врезанное поперек. Торчит железная труба. На крыше лежат бревна. Они укрепляют ее от тайфунов с моря. И как продолжение крыши — навес для дров из коры бархата амурского — пробкового дерева. Мягко свисает чуть не до земли.
Рядом с домиком скамья. На ней ведро, кастрюли, бачок. Это, по всему видно, всегда здесь, для каждого, кто попадет сюда. Стоят чурбаки — кресла. Чернеет плешь кострища, обложенного камнями. Млеет над домом светлый, разлапистый маньчжурский орех.
«Забраться бы сюда зимой. Припасов набрать, свечек. Сидеть среди снегов, топить печку. Работать, думать, на лыжах ходить. И чтобы рядом была та, которую любишь. И чтобы никого больше не видеть из старых друзей… даже шефа…»
Но и сейчас чудесно. У стен — солнечное море гигантского папоротника, над крышей — зеленая туча ореховой листвы. Над ней — пихты и темные бальзамические кедры. А выше всего — горы.
На чурбаках сидят двое неизвестных, одетых по-таежному. Лысоватый смешной мужчина лет под сорок и женщина скромной, приятной красоты, значительно моложе его.
— Ого, Татьяна! — с безмерным удивлением сказал мужчина. — Смотри, Гражинка наша дикаря в тайге поймала. Ведет.