— Все зависит от возможностей и соблазна. Первый шаг наверняка сделала эта Милена.
— Она не имела к нему никакого отношения. Как и он к ней.
Мэри остановилась.
— Если я не согласна с тобой, это еще не значит, что я не на твоей стороне. Знаешь, — она коснулась моей руки, — я ведь немного понимаю, через что ты прошла. Знаешь, что было вскоре после рождения Робина?
Меня охватило тоскливое чувство.
— Эрик спал с одной женщиной с работы. Я была не в себе, валилась с ног от усталости, стала плаксивой, у меня постоянно саднило грудь, как раз сняли швы, так что я заново училась сидеть — словом, о сексе и речи быть не могло. И все-таки я была счастлива. Прямо таяла от счастья. И заметь, у Эрика это был не единичный эпизод, как бывает спьяну, — все это продолжалось несколько недель. Он возвращался домой поздно, притаскивал огромные букеты, был чрезмерно внимательным и раздражался из-за каждого пустяка. Шаблоннее некуда, верно? Вспоминая об этом, я диву даюсь: как я сразу не сообразила, в чем дело? А я как будто ослепла, довольствовалась своим коконом радости. И только когда увидела их вдвоем, вмиг обо всем догадалась.
— Почему же ты сразу не рассказала мне? — Я вспомнила наш разговор с Грегом — тот самый, когда я уверяла, что, если бы Эрик изменял Мэри, я непременно узнала бы об этом.
— Потому что чувствовала себя униженной. И глупой. — Она сердито уставилась на меня. — Толстой и уродливой, никчемной и пристыженной. Теперь-то, после всего что было, ты наверняка понимаешь, каково мне пришлось. Вот я и решила признаться.
— Мэри, я искренне тебе сочувствую, — сказала я. — Но то, о чем ты говоришь, — совсем другое дело.
— Почему это? Хочешь сказать, вы с Грегом особенные?
— Он не поступил бы так.
— Вот и я раньше говорила так про Эрика.
— У меня чутье.
— А тебе никогда не приходило в голову, что Грегу мог осточертеть секс ради твоей беременности?
Я вздрогнула, словно Мэри влепила мне пощечину.
— Ох, Элли. — Ее лицо стало горестным, в глазах заблестели слезы, но от холода или от сочувствия, я так и не поняла.
Офицер полиции Дарби провела меня в тесный кабинет. Я села к столу напротив нее, вгляделась в ее лицо — немолодое, проницательное и приятно-простоватое, снова отметила, как идет ей строгая короткая стрижка. После обмена стандартными любезностями я сменила тему.
— Впечатление обманчиво, — начала я. — Мне не верится, что у Грега был роман с Миленой Ливингстоун. Если уж говорить начистоту, по-моему, они были едва знакомы.
Моя собеседница нервно улыбнулась и заговорила отчетливо и с расстановкой, словно с несмышленым ребенком:
— Их нашли в одной машине.
— Поэтому я и пришла сюда, — подхватила я. — Здесь кроется какая-то тайна. Мне кажется, надо возобновить расследование.
Она слегка склонилась ко мне:
— Миссис Фолкнер, ваш муж погиб в аварии.
— Он был не пристегнут, а Грег всегда пристегивался. Вы должны продолжить следствие.
— Эксперт подтвердил, что это была трагическая случайность. Я понимаю, как тяжело вам сознавать, что он был с другой женщиной. В сущности, не важно, были они знакомы или нет.
— Никаких свидетельств их знакомства не существует, — сообщила я. — Говорю вам, он не знал, кто она такая.
— Нет, вы говорите, что не верите в знакомство вашего мужа с этой женщиной. При всем уважении, истина и ваше неверие — не одно и то же.
— Значит, вы просто закроете дело?
— Да. А вам я посоветовала бы смириться. На вашем месте я задумалась бы, не обратиться ли…
— Вы считаете, мне нужна помощь? Консультация психолога?
— Я считаю, что вы пережили серьезное потрясение и никак не можете успокоиться и прийти в себя.
— Если я еще хоть раз услышу от кого-нибудь, что должна «успокоиться», я взорвусь.
Я перечитала письма Грега так внимательно, что почти заучила их наизусть. Но ничего предосудительного не нашла. А потом вдруг заметила нечто ошеломляюще очевидное, о чем в цивилизованном мире наверняка знали все, кроме меня. В каждом письме указывалось точное время, когда Грег нажал кнопку «Отправить». Каждое недвусмысленно свидетельствовало о том, где он находился в тот или иной момент.
Через полчаса я вернулась из магазина канцелярских принадлежностей с двумя набитыми пакетами и разложила по ковру их содержимое: свернутые в рулоны листы ватмана, линейки, разноцветные карандаши, фломастеры, маркеры, упаковки мелких наклеек-стикеров — круглых, квадратных и в виде звездочек.
Я расстелила четыре листа ватмана в ряд по полу, придавливая уголки тяжелыми книгами, а затем, взяв линейку и тонкий чертежный карандаш, принялась разлиновывать листы. Каждая линия отчерчивала одну из последних недель жизни Грега. Я разметила семь колонок, потом провела горизонтальные линии, разделив каждую на 120 прямоугольников. Каждый соответствовал десяти минутам дня начиная с восьми часов и заканчивая полуночью. Ночное время меня не интересовало: за последний месяц мы не провели врозь ни одной ночи.
Порывшись в памяти, я зачеркнула вечера, которые мы провели вместе. Несколько выходных я замазала черным фломастером. В эти дни Грег никак не мог встречаться с Миленой Ливингстоун.
Затем я занялась письмами. По работе Грег отправлял двадцать-тридцать писем в день, иногда и больше. Сверяясь со временем отправления каждого письма, я ставила букву «О» — «офис» — в соответствующей графе на ватмане. Грег следовал привычке отправлять первую за день партию писем сразу после прихода на работу, вторую — примерно в час дня и третью — около пяти, но и в промежутках порой писал кому-нибудь. Мне понадобился всего час, чтобы обработать все письма, и, когда с ними было покончено, я с удовлетворением отметила, что пустых клеток в таблице почти не осталось.
На следующий день я зазвала к себе Гвен, просила приехать пораньше, но она работала и добралась до меня лишь к шести. Встретив ее, я прошла с ней на кухню и заварила кофе.
— Хочешь печенья? — спросила я. — Или имбирного кекса? Сегодня днем я испекла и то и другое. Ни на минуту не присела.
Гвен взглянула на меня удивленно и чуть озабоченно:
— Пожалуй, кекса. Немножко.
Я налила кофе и поставила перед Гвен кекс на тарелке.
— Так что случилось? — спросила Гвен. — Ты позвала меня, чтобы угостить кексом?
— Нет. Хотела кое-что показать тебе. — Я провела ее через холл в гостиную. — Смотри, — указала я. — Что скажешь?
Гвен недоуменно оглядела четыре листа ватмана, испещренных разноцветными пометками и стикерами разной формы.
— С виду симпатично, — осторожно сказала она. — А что это?
— Жизнь Грега в последний месяц перед смертью, — растолковала я.
Я объяснила, как додумалась проверить время отправления писем по электронной почте, как сопоставляла собранные сведения с воспоминаниями и даже нашла среди документов счета из сэндвич-бара, где Грег обычно обедал. На всех счетах, будь то за еду, бензин или канцтовары, указана не только дата, но и точное время покупки.
— Все эти стикеры обозначают моменты, когда я точно знала, где находится Грег. Здорово, правда?
— Да, но…
— Пару раз в неделю Грег ездил к клиентам. Я обзвонила их под видом ассистента Грега и объяснила, что для налоговой инспекции мне требуется указать точное время встречи. Все охотно согласились помочь мне. Эти встречи обозначены голубым цветом. Неопределенными оставались промежутки между отъездом Грега из офиса и прибытием к клиенту. Но я нашла один полезный сайт: если ввести почтовые индексы офиса и клиента, получишь примерное время в пути. Эти интервалы я пометила красным. Точность далека от идеальной, но результаты все равно совпадают. Мне понадобилось на все про все полтора дня — и смотри, что получилось! Что ты видишь?
— Много разноцветных пометок, — ответила Гвен.
— Нет, — возразила я, — на самом деле ты видишь другое: мне точно известно, где был и чем занимался Грег чуть ли не каждую минуту последних четырех недель.
— И что это значит?
— Взгляни на таблицу, Гвен, — предложила я. — Она говорит о том, что Грег работал не покладая рук, путешествовал, питался, покупал всякую всячину, ходил со мной в кино. Но где время, которое он тратил на роман? Когда он успевал встречаться с женщиной, вместе с которой умер?
Последовала долгая пауза.
— Элли. — Гвен смотрела на мои таблицы почти с жалостью. — Я действительно не понимаю, какие отсюда можно сделать выводы. — Она взяла меня за руку. — Я не специалист, но слышала, что в скорби человек проходит несколько этапов, из которых первые — гнев и отрицание. Твой гнев можно понять. Но, по-моему, скорбеть — это значит принимать случившееся и учиться примиряться с ним.
Я отдернула руку.
— Знаю, слышала. Хочешь, скажу, о чем я думала, пока занималась таблицами? Что мне было бы легче, если бы я нашла хоть одно подозрительное письмо, которое Грег забыл удалить, хоть какой-нибудь обрывок счета, доказывающий, что у Грега был роман. Или обнаружила бы хоть один промежуток времени, когда Грега не было там, где положено. Тогда я могла бы и разозлиться, и опечалиться, и моя жизнь потекла бы своим чередом. Но для отношений на стороне ему просто не хватило бы времени. Как думаешь, стоит показать эти таблицы полицейским?
Гвен нахмурилась и долгое время молча изучала листы ватмана.
— Тебе ответить честно? — наконец спросила она.
— Да.
— Полиция вряд ли придаст им хоть какое-нибудь значение, — заявила она, — а если и придаст, то скорее всего скажет: «Возможно, он встречался с этой женщиной, когда занимался другими делами. Например, когда ходил за сэндвичами. Или же вы правы, и за последний месяц они не встречались ни разу. Может, она была в отъезде и вернулась только в день аварии».
Моим первым порывом было разозлиться на Гвен, но я сдержалась.
— Если в полиции и скажут что-нибудь, — продолжала Гвен, — то скорее всего речь пойдет о том, что ты пренебрегаешь единственным свидетельством, имеющим значение, а именно тем, что Грег и эта женщина погибли вместе. И что ты на это скажешь?