Милли кладёт руку на мою и сжимает. — Когда в твоей жизни не остаётся ничего, за что можно держаться, — говорит она, — ты обязательно заполнишь это чем— то . Или кем— то .
— Как мной? — спрашиваю я.
Милли откидывается в кресле.
— Не позволяй чувствам к этому мужчине затуманить твой разум.
— Я не позволяю…
Жгучая боль пронзает мою руку. Внезапная, как удар молнии. Я шиплю и смотрю вниз — оса ползёт по моей коже. Сучка ужалила меня! Я прихлопываю её свободной рукой, размазывая по коже.
Милли начинает махать перед лицом.
— О, Господи!
Ещё осы мелькают в воздухе. Они собираются вокруг банок с консервами Шарлин, роем облепляя стекло. Будто целый улей раскрылся на её карточном столике, их жёлто— чёрные тела копошатся вокруг домашних закаток с бамией.
Женщины визжат, пригибаясь под хлипкий синий брезент, но укрыться невозможно — их слишком много. Попытки отмахиваться только злят насекомых.
— Меня ужалили! — кричит Шарлин, запертая в шезлонге. — Меня ужалили!
Я хватаю её за руку, Мэй — за другую. Нам нужно приложить все силы, чтобы поднять её и вытащить с парковки. Осы садятся на лицо Шарлин, ползают по её потным щекам, оставляя красные волдыри. Всё, что она может, — кричать.
— Снимите их, — умоляет она, — снимите, снимите, снимите…
ДВЕНАДЦАТЬ
Лодка Генри привязана к краю причала. Это деревянное судно с корпусом типа «дэдриз» и рубкой по центру. Острый приподнятый нос плавно переходит в низкую корму. Наверное, течёт так, что проще купить новую, но это его дом. На корме банджами прикреплены крабовые ловушки, штук десять. Название, выведенное на борту, облупилось.
SAVING GRACE
Я позвонила Генри после побега с фермерского рынка. Кроме руки, меня больше никто не ужалил. Не скажешь того же о женщинах. Шарлин буквально подверглась атаке. Тётушка Милли и Мама Мэй тоже. Крылатый блицкриг. Их покрыли волдыри с головы до ног. Меня пощадили.
Мы видим то, что хотим видеть, а то, что считаем знаками, часто просто совпадения. Даже я это признаю. Но я не собираюсь игнорировать тот факт, что сама природа словно говорит мне: Скайлер хочет, чтобы его нашли. Мне плевать, как безумно это звучит. Между мной и этим мальчиком есть связь — сильнее, чем что— либо, что я когда— либо испытывала.
Грейс хочет, чтобы я освободила её от вины. Она снова и снова ведёт меня к воде, практически топит меня своим отчаянием. Смотри. Видь. Найди его.
Генри не может скрывать правду вечно. Посмотри, что это с ним сделало. Его разум застрял в петле, из которой он просто не хочет вырваться. Он заперся в себе, задыхаясь от горя. Ему нужно освобождение больше, чем кому— либо, живому или мёртвому.
— Хочешь сказать, о чём это? — спрашивает он, пока мы стоим на причале.
— Ты доверяешь мне?
— Да, — отвечает он без колебаний.
— Я тоже хочу доверять тебе.
— Ты можешь.
— Тогда мне нужно, чтобы ты сделал прыжок веры вместе со мной.
— Хорошо.
Небо потемнело до глубокого пурпура, который растекается по поверхности реки. В этот час солнца почти не осталось. Скоро стемнеет. Не могу избавиться от ощущения, что за мной следят — не с другого причала или с противоположного берега, а под ногами . Из воды.
— Ты говорил, полиция прочесала эти воды?
Пожарные вызвали водолазов», — говорит Генри. «Они протащили трал по реке на три мили в обе стороны. Не нашли ничего, кроме хлама. Панцирь кровати. Велосипед».
Столько вещей просто выбрасывают сюда. Люди думают, что это неважно, если никто не видит. С глаз долой — из сердца вон… Но то, что мы не видим, не значит, что его нет. Я чувствую это даже сейчас. В реке что— то есть.
Генри спускается в лодку и протягивает мне руку. «Заходи».
Мы втискиваемся в рубку. Койка внизу не больше чулана. Замечаю свёрнутый спальник в каюте. Груды листовок о пропавших без вести свалены в беспорядке, рассыпаясь. Это дом Генри. Или то, что сейчас его заменяет.
Как можно жить во лжи пять лет? Он так долго лгал всем, что теперь и сам верит в это? Ему проще представить, что Скайлер всё ещё где— то там…
Но его там нет. Скайлер в реке. Теперь я — мы — просто должны найти его.
— Ты принёс что— то из вещей Скайлера?
Генри ныряет в каюту. Я наблюдаю, как он копается там, прежде чем вернуться с чем— то, зажатым в руках.
— Вот… — Он передаёт мне, и я вижу вышитых животных по краю.
Утка. Краб. Рыба. Пчела.
Одеяло Скайлера. Ткань переливается, как перламутр внутри раковины. Я беру его из рук Генри, и одеяло быстро разворачивается. Оно такое крошечное, созданное для ещё более крошечного человека. Держать его в руках, впервые провести пальцами по мягкому краю… Клянусь, я чувствую его тепло, будто он был завёрнут в него совсем недавно.
В глубине сознания — навязчивая мысль. Смутное воспоминание, которое не хочет проясняться. Что это? Что— то про одеяло.
Видеозапись. Пресс— конференция. Генри стоял перед камерами и говорил, что одеяло, которое только что связала его мать, пропало вместе со Скайлером.
Так почему оно у Генри?
Впервые я задумываюсь: а не ошиблась ли я? Мои видения — это просьба о помощи… или предупреждение?
— Что ты собираешься с ним делать?» — мягко спрашивает он.
Не паникуй.
— У предметов есть память. — Я провожу пальцами по шёлку, обматывая его вокруг руки, как бинт. — Иногда, просто прикоснувшись к вещи, можно почувствовать вибрации этого человека— . Я читала, как ясновидящие находят пропавших через психическую связь с ними. Кто сказал, что я не могу сделать то же самое? Если эти видения реальны, если у меня действительно есть связь со Скайлером, есть шанс, что я смогу что— то уловить. Найти его.
Всё ведёт к этой реке. Я знаю, что должна быть здесь.
Он здесь.
— Ты чувствуешь его? Прямо сейчас? — Генри так хочет верить мне, верить во что угодно, что у меня сжимается сердце. Даже сейчас, будто ему нужно, чтобы кто— то другой играл в эту игру. Притворялся.
— Да.
Генри заводит двигатель. Лодка дёргается, фырчит, прежде чем ожить.
— Далеко ли течёт эта река?
— От Пьянкатанка отходит больше десятка притоков, — говорит он. — Я ставлю ловушки на восточном изгибе. Там вода обычно глубже».
— Веди нас туда.
— Ты когда— нибудь делала что— то подобное?
— Никогда.
— Первый раз для всего, — Генри берётся за штурвал, направляя нас вверх по течению. На небе ещё осталась узкая полоска солнца. Я наблюдаю, как оно садится за деревья. То, что было пурпурным, становится чёрным. Сегодня ночью луны не будет. Уже видны звёзды, пронзающие сумерки.
Я смотрю на реку. Она потеряла блеск, моё отражение — не более чем силуэт на обсидиановой глади. Я думаю о том, что копошится внизу, о крабах, бегущих по илистому дну. Где— то под этой гладью есть клешни, тянущиеся вверх, все эти падальщики.
— Полиция задействовала ищеек вдоль берега, — говорит он. — Они ничего не уловили.
— Что ж, будем надеяться, что я лучше ищеек.
— Куда плывём?
— Вперёд.
Река извивается в неясных направлениях. Я волнуюсь, что с наступлением темноты мы сядем на мель, но в этот час река пуста. Ни одна лодка не скользит по чёрному руслу.
Только мы. Мы единственные на воде. Во всём мире, кажется… но я ничего не чувствую. С момента отплытия — ни одного сигнала. Тишина. Холод.
— Ты уверена, что нам туда? — спрашивает Генри.
— Ещё чуть— чуть.
Каждый приток — словно отдельная нога, ветвящаяся и цепляющаяся за почву. Я прошу Генри подняться по каждому рукаву, проверить каждый изгиб. Мне нужно сосредоточиться. Найти нить.
Где ты, Скайлер? Где ты—
— Здесь довольно мелко, — говорит он. — Нам стоит развернуться.
— Продолжай.
— Ты уверена?
Я изо всех сил пытаюсь уловить знак. Чувство. Что угодно. Но здесь ничего нет. Мы уже час ходим туда— сюда по одной и той же реке, а я так ничего и не почувствовала.
С каждым вдохом мы теряем последние лучи солнца. Скоро будет совсем темно, но я полна решимости продолжать поиски. Я так злюсь на себя.
Почему это не работает? Что я делаю не так? Почему я не чувствую его здесь?
Где ты где ты где ты где—
— Ты в порядке?
— В порядке. — Получается резче, чем хотелось. — Давай попробуем следующий приток.
У Генри на рубке установлен прожектор. Он включает его, и тонкий луч прорезает русло. Но даже он едва пробивает тьму. Слишком много ночи.
Где ты? Траулер Генри медленно ползёт вверх по притоку, едва набирая ход, наш кильватерный след расходится чернильными кругами. Где ты где ты где—
БУМ!
Лодка резко останавливается, бросая нас вперёд. Двигатель напрягается, и Генри тут же сбрасывает газ. Без мотора окружающие насекомые набирают громкость, сверчки стрекочут на берегу. Цикады скрипят в темноте.
— Отмель, — говорит Генри.
— И что теперь?
— Либо даём задний ход, либо плывём к берегу». Он заводит двигатель — мотор заглушает хор насекомых — и включает реверс.
Лодка дёргается назад. Проходит несколько минут, прежде чем мы сходим с отмели, но Генри справляется. Вскоре мы снова на фарватере.
— Прости… Я ничего не чувствую. — Я думала, это сработает. Почему я ничего не улавливаю? Каждый раз, когда я с Генри, я чувствую связь, но сейчас — пустота.