– Да, я хотела, чтобы им не удалось тебя убить, хотя все вышло запутаннее, чем я предполагала. – Мой голос дрогнул. Мир начал погружаться в темноту. – Алистер, я никогда не убью тебя.
Он так и стоял, прижав ко мне свою руку.
– Ты попросишь кого-то другого это сделать?
Я моргнула и обмякла, как будто была ближе к обмороку, чем на самом деле.
– Я не хочу, чтобы ты умирал.
Он прижался своей щекой к моей. Его губы коснулись моего уха.
– Это не ответ, – прошептал он. – Я не убил его, но он, кажется, без зазрений совести убил бы тебя. Помни об этом.
Несмотря на все наши ошибки, мы понимали друг друга.
– Спасибо, – я вздрогнула и почувствовала, как его улыбка скользнула по моей шее. Я посмотрела вниз, на его теплые руки. – Мертвые и арестованные должны передать все свое имущество суверену. Я сегодня же начну его разбирать. Я назову тебе имена тех, кто, как я знаю, был в этом замешан. Можем начать с них.
Их убежища, их солдаты, их ресурсы – все это было моим.
– Что ты делаешь? – спросил он.
Цинлира сломана. Это не мог исправить Алистер. Не мог исправить Джулиан. Не могла исправить я.
– Создаю что-то новое.
Глава тридцать седьмая
Проснувшись после беспокойного сна, я увидела, как Бэзил и Мак сидят, склонив головы над разобранным арбалетом Мака. Пухленький благоосененный ковырялся в механизме перезаряда болтов, завернувшись в толстое одеяло, а Мак смотрел на его сосредоточенное выражение лица с легкой полуулыбкой. Я не стала показывать им, что проснулась – я слишком устала и не хотела портить момент. Они это заслужили.
– Ты пялишься, – сказал Мак и пощекотал мою ногу.
Я резко подогнула ноги.
– Это ты пялишься.
– Как ты себя чувствуешь? – быстро спросил Бэзил. – Ну и денек у тебя выдался.
– Вот уж точно… – пробормотал Мак. – Не поощряй ее.
– Ты первый начал, – сказал Бэзил. – Тебе повезло, что ты не связана. Это бы тебя убило.
Знак благоосененного сочился синими чернилами, но некоторые линии выглядели как обычные шрамы.
– Полагаю, половина тех, кто контролирует твой знак, мертвы, – медленно сказала я. – Ты это чувствуешь?
– Думаю, да, – сказал Бэзил, покусывая палец. – Но это почти незаметно.
Один из небольших порезов на моей руке зажил. Знак на его груди сочился скорее синими чернилами, так непохожими на зеленые чернила Сафии. Они были словно гной, выходящий из организма при инфекции.
Скоро и Бэзил, и Сафия будут свободны.
Я улыбнулась, села и поморщилась. Мое плечо болело, как будто что-то сидело на нем, пока я спала.
– Мак, где Джулиан и Уилл?
– Они живы, – Мак помог мне подняться и поднес чашку с водой к моим губам. – Джулиан злой, как собака. Он отказывается с кем-либо разговаривать. Оставшиеся в живых советники были арестованы. Его превосходительство потерял сознание сразу после того, как принес тебя сюда, так что с ситуацией разбирались пэры. Они в восторге от перспективы выбрать новых контролирующих знаки – и от возможности навсегда избавиться от совета.
Идеально – мне нужно, чтобы они все были здесь, отвлеченные и уязвимые.
Я дрожащими руками взяла у него чашку.
– Сколько прошло времени?
– Два дня, – сказал Бэзил. – С Дверью тоже случился припадок. Она начала раскалываться, и это закончилось только когда мы принесли ей жертву. Сейчас жертвоприношения совершаются два-три раза в неделю.
– И в жертву приносят тех, кто признает себя виновным, – сказал Мак.
Это случится даже раньше, чем через восемь недель, что еще были у нас в распоряжении. Либо мы убьем больше людей, либо она откроется – и не закроется уже никогда. Я должна закончить это первой.
Но даже тогда нам понадобится как минимум четыре жертвы, чтобы Дверь оставалась закрытой на протяжении этих долгих восьми недель.
– Мне нужно увидеть Джулиана, – сказала я, откидывая одеяло. На мне была та же одежда, что и в день суда, только на ногах ничего не было. Мак толкнул меня обратно в постель. – Нет, нет. Мне плевать, что ты скажешь. Мне нужно поговорить с Джулианом.
Бэзил попрощался с Маком. Он рассказал мне, что произошло после того, как мы с Алистером потеряли сознание, пока помогал мне одеваться.
Я была слаба, после жатвы моих творцев меня бросало в дрожь. Мак помог мне спуститься на лифте до туннеля, ведущего в камеры и в лабораторию. До меня донесся нервный смех Сафии и грубый голос Ханы, но я отвернулась от туннеля, ведущего в лабораторию. В камерах справа было темно. Я заглянула в первую из них.
Между прутьями решетки появилась рука и покрытые синяками пальцы сжались вокруг моего горла.
– Ах ты мерзкая девчонка, – прошипел Уилл. Я никогда не видела его таким грязным. На его лице были длинные белые полосы – там, где он соскребал грязь с лица ногтями. – Что ты наделала?
– Я сделала то, что должна была, – сказала я. – Всегда найдется человек, руки которого запятнаны больше, тот, кто готов держать нож. И я поняла, что лучше буду держать нож, который убил Цинлиру.
Он отпустил меня и отступил в глубь камеры.
– Ты сказала, что не принесешь меня в жертву Двери. Так чего же ты хочешь? Отдашь ей Джулиана? Заставишь меня на это смотреть?
– Не драматизируй. Я слишком зла, что ты втянул во все это Джулиана, чтобы опускаться до такого, – сказала я. – Хотя чего удивляться. Все мы животные, даже ты – мы либо защищаем своих детенышей, либо пожираем их, чтобы выжить. Но тебе, видимо, никогда не доводилось жить с мышами. Знаешь… они ведь так делают. Съедают своих детенышей. И не всегда чтобы выжить. Иногда они делают это и просто так.
Они могли бы спасти Цинлиру, но вместо этого они пожирали ее.
– Я был готов к смерти, – сказал он. – Ты…
– Я не буду тебя слушать. – Я отвернулась и крикнула: – Джулиан!
– Лорена? – послышался мягкий голос Джулиана. В нем не было злости, только усталость. Из камеры в конце коридора протянулась бледная рука. Он согнул палец, подзывая меня к себе. – Что ты наделала?
– Выбрала меньшее из двух зол, – сказала я.
– Мы заключили сделку, – он задержался в темноте за пределами моего зрения. – Мы бы спасли людей.
– Только богатых, которые могли позволить себе помочь. Ни один из вас даже не попытался выторговать возможность спасти больше жизней. Это просто отвратительно. – Я схватилась за прутья и прижалась к ним лицом. – Поэтому я сделала то, что должна была сделать для Цинлиры.
– Так ты убила нас? – спросил он. – Значит, ты нас предала? Столько лет – и все впустую. И все ради какого-то монстра, на голове у которого лежит корона.
– Ты хотел меня застрелить.
Он прислонился спиной к стене камеры и покачал головой.
– А у меня бы получилось хотя бы тебя ранить? Ты бы заметила, если бы я разорвал тебя на две части?
– О да, – сказала я, – хотя, вероятно, не в том смысле, в каком ты думаешь.
Он скрестил руки на груди – и скованность его движений и нотки ярости в его голосе ранили гораздо сильнее пуль.
– Ты предала нас, – сказал он.
– А до этого вы предали Цинлиру.
– С каких это пор ты заботишься о Цинлире и ее жителях? Ты никогда ни о чем не заботилась, а теперь так увлечена, что без раздумий убиваешь своих друзей! – он усмехнулся. – Если бы люди хотели, у них все было бы в порядке. Мы же не простреливаем им колени и не отправляем после этого на работу. Те, что сильнее, продолжили бы идти.
В Лощине дети младше пяти лет бегали босиком. Отчасти это было принято потому, чтобы дети натоптали мозоли и стали сильными, а отчасти было пережитком худших времен. Тогда сильные продолжали идти, а слабые умирали.
– Нет, – сказала я, – выживают те, кто может позволить себе вызвать целителя после того, как им в ногу вопьется гвоздь. Те, кто может позволить себе покупку инвалидного кресла или мощеные дорожки. А те, у кого нет на это денег, страдают. Общество сбрасывает со счетов тех, кто до этого страдал из-за тех, кто ими правил. И это происходит задолго до того, как это замечают те, у кого есть хотя бы толика власти.
– О, – сказал он, – тогда ты будешь прекрасным правителем.
– Да к черту это! – прошипела я. – Я хочу спасать людей.
– Правда? – спросил он. – Или хочешь быть героем?
Я покачала головой. Я чувствовала, как меня накрывает волной отвращения, и мои творцы обвились вокруг моих плеч, чувствуя мое беспокойство. Джулиан выпрямился и зашагал из стороны в сторону.
Он посмотрел на меня, скривив рот и раздув ноздри.
– Что? Без пальто? Нет броши? Маленькая Лорена Адлер притворяется, что у нее нет власти, и пытается доказать мне, что она права?
– Джулиан…
– У тебя всегда была власть. – Он рывком притянул меня к себе, схватил прядь моих светло-рыжих волос и накрутил ее на свою руку. – Может быть, это предупреждение: вот она, необходимый Хаос, последний рудимент Грешных.
Я резко отстранилась – и почувствовала, как часть моих волос остается у него в руке.
– Я сделала это не ради власти, – прошептала я. – Я никогда не хотела власти.
– У тебя всегда было больше власти, чем у нас, – сказал Джулиан. – Власть всегда развращает, особенно твоя.
– Власть показывает, кто мы есть на самом деле, – я почувствовала, как у меня на глаза наворачиваются горячие, жгучие слезы, и стукнула рукой по прутьям его камеры. – Те, кого ты любил, получили власть и злоупотребляли ею, но я – не они. Я раз заразом показывала тебе, кто я, – каждый раз, когда у тебя был порез, каждый раз, когда пыталась исцелить твою жалкую задницу – и я лгала, чтобы себя защитить. А ты продолжаешь мной манипулировать. Не нужно делать из меня монстра, ведь ты пожинал плоды моей работы!
– О да, держу пари, ты на многое пошла, чтобы заполучить эту власть, – сказал Джулиан низким хриплым голосом.
Я попятилась и зарычала. Как животное.
Он стиснул зубы.
– Серьезно? То есть, по-твоему, худшее, что могло со мной произойти, это секс с ним. – Я рассмеялась, несмотря на пронзившую сердце боль. – Мне всегда было интересно, мы были друзьями только потому, что ты надеялся, что я изменюсь? Я была в твоих глазах лишь трофеем? Или ты так оскорбился, что я тебя не хочу, что это стало навязчивой идеей?