– Не обращай внимания, – говорит Гэвин, – они не желают тебе зла.
Ему повезло, что в этот момент у меня набит рот.
– Они просто не знают тебя, – продолжает он. – Ну же, Альва, ты понимаешь, как тут все устроено: все друг с другом повязаны.
Парень смотрит на меня большими несчастными глазами, и я смягчаюсь. В конце концов, он тут ни при чем.
– Все в порядке, Гэвин. Я понимаю. – Я оглядываю площадь. – Давай я схожу нам за сидром?
– Я сам схожу, – с готовностью предлагает он, и я вздыхаю.
Под этим предлогом я планировала отправиться на поиски Рена. С другой стороны, немного сидра, чтобы запить еду, не помешает. Возможно, он мне придаст немного смелости.
Гэвин спрыгивает со стены и удаляется в сторону залитой солнцем площади. Я понимаю, что все это время сидела в тени, и от глубины этой метафоры мне хочется рассмеяться. На другом краю площади я замечаю Дункана Страуда. Он машет мне рукой, я киваю в ответ и только потом обращаю внимание на того, кто стоит рядом с почтальоном.
Джайлз Стюарт. Он смеется, его аристократичное лицо обращено к небу, а зубы блестят – воплощение жизнерадостного, энергичного лидера. Работодателя. Мужа. Отца. Столпа, на который опирается общество.
«Он был влюблен в мою мать».
Это одна из причин – возможно, самая весомая, – по которой никто не поверил ему, когда Стюарт обвинил моего отца в убийстве. Все знали, что Джайлз неровно дышит к моей маме и обижен из-за того, что это не взаимно.
Я обо всей этой истории не знала, пока однажды днем он не заявился к нам.
Джайлз Стюарт впервые зашел к нам в дом, и то, что он специально поднялся в гору, чтобы повидаться с нами, казалось мне таким волнительным. Мало кто так поступал. Мама отправила меня в свою комнату и держала его на пороге. Я открыла окно, чтобы подслушивать. Это произошло накануне моего дня рождения, и я почему-то решила, что Стюарт, возможно, пришел, чтобы обсудить с мамой праздник. Очень надеялась, что он предложит устроить его в своем большом доме, в качестве сюрприза, я ведь намекала…
В те времена в пятницу вечером после школы я ходила к Гэвину на чай. Мы сидели вдвоем, а Джайлз – или, как я тогда называла его, мистер Стюарт – вился вокруг, задавал мне вопросы о маме и папе, о нашей жизни. Миссис Стюарт все это время стояла в стороне и робко молчала. Джайлз говорил, что для меня его двери открыты в любое время, что я Гэвину как сестра. Я тогда еще обратила внимание на то, что мама никогда со мной не ходила. Миссис Стюарт всегда провожала меня до моста, где меня забирал папа.
Однако Джайлз пришел вовсе не за тем, чтобы обсуждать мой день рождения. Он был обеспокоен тем, что моя мама снова беременна. Я слышала, как он сказал, что двое детей от Дугласа – это слишком. Что зря она полагается на удачу, а его любовь не безгранична.
Мама пыталась перебить гостя, но он не унимался. Твердил, что мог простить ее за то, что она вышла замуж за Лаклана Дугласа и родила меня, но с еще одним ребенком мириться не станет.
– Джайлз, я никогда ничего тебе не обещала. – Мама старалась говорить мягко; и я услышала интонации, с которыми она обращалась к больным или перепуганным животным. – У нас не было никаких договоренностей. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.
– Мы просто не проговаривали их вслух, – настаивал Стюарт. – То, что было между нами, гораздо глубже всяких договоренностей и глупых обещаний. Посмотри на это место, – он жестом указывал на наш дом, – это лачуга. Ты не можешь быть здесь счастлива. Только не ты, с твоим происхождением. Я могу обеспечить тебе городской дом, сделать из тебя леди. – Она снова пыталась что-то возразить, но он поднял руки вверх. – Я знаю, что ты беспокоишься о своей репутации, но это напрасно. Никто не посмеет сказать нам ни слова, особенно теперь, когда построена и работает лесопилка. Я дам тебе все, что захочешь.
Тишина, а потом голос моей матери:
– Ты разве не видишь? У меня и так есть все, чего я хочу.
– Как? Как ты можешь довольствоваться этим?
– Джайлз, – на этот раз твердо произнесла мама, – ты должен знать, что я никогда не покину Лаклана. Никогда. Ничто в этом мире не сможет заставить меня уйти из этого дома и бросить свою семью.
Джайлз не забыл. Он еще вспомнит эти слова, когда мама исчезнет.
После этого разговора я перестала ходить к Гэвину на чай, оправдываясь тем, что дома нужна моя помощь. Мне не нравился голодный взгляд, которым смотрел на меня Джайлз. Словно медведь в клетке, поджидающий подходящего момента.
А теперь, сидя в тени у залитой солнцем площади, я наблюдаю, как этот мужчина смеется. И, будто почувствовав мой взгляд, он оборачивается и смотрит прямо на меня.
– Извини, что так долго. Там была очередь. – Гэвин снова занимает место рядом со мной.
На той стороне площади его отец видит это и хмурится.
– Знаешь, Гэвин, вообще-то мне пора, – говорю я. – Прости.
– Возьми хотя бы свой сидр.
– Почему бы тебе не…
– Мисс Дуглас.
Я замолкаю. Понятия не имею, как Джайлзу удалось так быстро пересечь площадь, но вот он, стоит чересчур близко. Рядом с ним Дункан с пивной кружкой в руке.
– Джайлз, – здороваюсь я как можно вежливее. – Дункан. – Ему я улыбаюсь.
Лицо Джайлза мрачнее тучи.
– Боюсь, но мне придется забрать у вас своего сына, мисс Дуглас, – произносит он тоном, в котором не слышится ни капли сожаления.
– Позволь я сначала допью, – спокойно отзывается Гэвин.
– Нет, сейчас, – настаивает мужчина, забирает у сына обе кружки и ставит их на стену.
В следующее мгновение Гэвин встает, а Джайлз кладет руку ему на плечо и уводит. Я вижу, что парень пытается повернуться и попрощаться, но отец только усиливает свою хватку и не позволяет ему этого сделать.
Дункан смотрит вслед удаляющейся парочке.
– Мне кажется или это было немного странно? – интересуется он.
– Джайлз недолюбливает меня, – поясняю я.
– Ну и дурак, – отвечает Дункан, и мои щеки заливаются краской, а он продолжает: – Боюсь, монахи в этот раз тебе ничего не передали.
Конечно, они ничего не передали; через несколько дней я сама к ним приеду. Но ему об этом не стоит знать.
– Они больше не хотят со мной работать, – произношу, пожимая плечами. – В прошлый раз прислали письмо, в котором поблагодарили за услуги и сообщили, что больше не нуждаются в моей помощи.
Дункан раздосадованно качает головой.
– Ах, Альва, мне так жаль. Ты столько лет усердно трудилась для них. Им должно быть стыдно, что они без предупреждения оставили тебя без работы.
– М-да. Но что я могу поделать? – качаю я головой. – Я передам им последнюю пачку текстов, и мне хотя бы за это заплатят. Во сколько ты завтра уезжаешь? – спрашиваю я как можно более непринужденно.
– Планирую после обеда. – Он опускает взгляд на кружку в своих руках. – Мне не захочется выдвигаться ни свет ни заря.
– Конечно, нет, – улыбаюсь я. – Примерно около часу?
– Да, где-то так, – улыбается в ответ Дункан.
– Хотя, – я тоже смотрю на свой сидр и поднимаю брови, – если я не принесу их к этому времени, не жди меня.
Не хотелось бы, чтобы почтальон дожидался меня, в то время как я буду, свернувшись калачиком лежать в его телеге, отчаянно желая поскорее отсюда уехать.
– Ну и правильно, – усмехается он. – Пускай остаются с носом за то, что так с тобой поступили. Поделом им.
Джайлз кивком головы подзывает Дункана к себе.
– Меня призывает хозяин дома, в котором я живу. Но, надеюсь, завтра встретимся.
– Хорошего праздника, – кричу я вслед почтальону, и он поднимает руку в знак благодарности.
– Ты диковинка, – раздается чей-то голос, как только Дункан отходит на безопасное расстояние, – только поэтому он заинтересован в тебе. То же самое касается Гэвина. Ты необычная.
Рядом со мной, задрав нос вверх, стоит Хэтти Логан.
– Я тоже рада тебя видеть, Хэтти, – отзываюсь я. – Спасибо за замечание. Обязательно запомню.
– Странная девочка с горы. В этом все твое очарование.
– У нее хотя бы есть очарование. – По другую руку от меня из ниоткуда возникает Рен. Он смотрит на площадь с видом человека, обозревающего свои земли и замечающего, что они бедствуют. – В отличие от некоторых присутствующих, которые сами по себе не завлекательнее овечьего шампуня от паразитов, только в два раза отвратительнее.
– Как будто мне не все рано, что думает обо мне сакс, – язвит Хэтти, последнее слово произнося как оскорбление.
– Цыц, злобная корова, – отвечает Рен, усиливая акцент, чтобы он был похож на грубый говор Хайленда, как у Ольда Йена.
Я смеюсь, а шея Хэтти наливается свекольно-красным цветом, и девушка раздраженно уходит.
Рен берет одну из оставленных Гэвином кружек с сидром и протягивает ее мне.
– Держи-ка. Не пропадать же добру, – замечает он. – Доброго праздника Самайд.
– И тебе. Спасибо, что заступился. – Я делаю глубокий вдох. – Рен… прости меня…
– Не надо, – прерывает он, – мы оба вели себя вчера недостойно, и если ты просишь прощения, то и мне стоит извиниться. А я совсем этого не хочу. Так что давай договоримся: мы просто ненадолго потеряли рассудок, но ничего страшного не случилось.
Однако его слова не приносят мне облегчения.
– Рен, мы не просто ненадолго потеряли рассудок. Я…
– На тебя мне тоже придется цыкнуть? Сказал же, забудь. Умей признавать свою победу. Или поражение. Или и то, и другое.
Я качаю головой и, обхватив кружку обеими руками, пью сидр, пока тот не заканчивается.
К этому времени начинает темнеть, и люди стягиваются к костру, ожидая, когда же его подожгут. Мы же остаемся в стороне от всех. Хотя впервые я не чувствую себя на обочине.
Думаю, в этом и заключается разница между тем, чтобы стоять в одиночку и стоять с кем-то.
– Хочешь еще выпить? – интересуется Рен, протягивая руку за моей кружкой.
– Ты еще не допил свой, – киваю я в сторону все еще стоящей на стене второй кружки.