— Это ты, милая?
Послышался тихий вздох, в котором почудился аромат увядших цветов. От него у графа почему-то прошел мороз по коже.
— Почему ты не отвечаешь? Жена моя, это ты? Иди же и поцелуй меня…
Леденящий душу смех, в котором почудилось что-то зловещее, вынудил Фредерика опустить руку и передвинуться на другую сторону кровати.
— Да, это я, супруг мой… Сейчас я тебя поцелую… — послышался кроткий мелодичный голос.
Он и отдаленно не походил на низкий хрипловатый голос Адалины, сводивший его с ума.
— Если это шутка кого-то из моих друзей, я им глотки перережу, — пообещал он свирепо, нащупывая канделябр, стоящий на столике у кровати.
Наконец, ему это удалось. Он чиркнул огнивом и зажег свечи. В тот самый миг к нему метнулась белая фигура с дико горящими черными глазами. Крик графа сменился утробным стоном и чавкающими звуками.
— Вот и я, супруг мой, — провозгласила Адалина, проскальзывая в комнату.
Подмышкой она зажимала бутыль с красным вином, а в руке держала свечу. В спальне горел лишь один канделябр, стоящий у постели со стороны лежащего Фредерика. Адалина видела его спину, укрытую одеялом, и длинные светлые волосы.
— Неужели, заснул? — разочарованно вздохнула она и тут же проказливо улыбнулась. — Ничего, сейчас я тебя разбужу.
Она приблизилась к кровати, поставила свечу и бутылку на пол и склонилась над спящим. Откинула с обнаженного плеча одеяло и стала покрывать поцелуями кожу.
— Какой ты холодный… Замерз? Ну, ничего, сейчас я тебя согрею…
Ее горячие губы продвигались по плечу к шее, остановились возле уха и провели по нему. Почудился странный солоноватый вкус, в нос ударил запах ржавчины. Адалина отстранилась, горло словно перехватила цепкая рука. Осипшим голосом девушка позвала:
— Фредерик, не пугай меня… Ты спишь?
В ответ не донеслось ни звука, тогда она схватила мужа за плечо и резко перевернула на спину. Истошный вопль эхом отразился от высоких сводов. Вместо прекрасного лица перед ней предстала обнаженная плоть. Словно кто-то заживо содрал с него кожу. В глазных яблоках застыло жуткое выражение — последний отпечаток смерти.
Кто это сотворил с ним? Адалина вскочила с кровати и бросилась к двери, призывая на помощь слуг. Она напрасно дергала ручку, пытаясь выбраться. Дверь словно приросла к месту, превратившись в монолитную стену. Паника все сильнее захлестывала Адалину. Она снова повернулась к лежащей на постели фигуре, потом пробежалась взглядом по полутемному помещению. В одном из углов почудилось движение, и она снова завопила.
Ринулась к камину и схватила кочергу. Попятилась к двери, продолжая вглядываться в темноту. Снаружи уже слышались топот и крики. Адалина завопила, чтобы выбивали двери. Раздались глухие удары, и она немного успокоилась. Все в порядке. Сейчас выломают дверь и ей помогут. Нужно лишь немного подождать. Да и это движение в темноте ей могло лишь почудиться.
Уха коснулся порыв воздуха, в котором ощущался запах увядших цветов. Адалину передернуло, она лихорадочно заозиралась. Никого. Это воображение шалит, не иначе. Девушка с тоской вглядывалась в оставленную у кровати свечу, но не могла себя заставить пойти за ней. Только здесь, возле двери, почему-то ощущала себя в безопасности.
Снова пронесся порыв ветра, на этот раз сильнее. Свечи у кровати потухли, оставив Адалину в полной темноте. Она с трудом подавила рвущийся наружу крик. Зубы выбивали барабанную дробь, тело тряслось, как в лихорадке. Выставив вперед кочергу, девушка водила ею вокруг себя. В какой-то момент импровизированное оружие уткнулось во что-то твердое. Адалина взвизгнула.
Виднеющаяся из овального окна луна в этот момент вышла из-за туч, заливая комнату серебристым светом. В его сиянии Адалина разглядела белую фигуру, застывшую в двух шагах от нее. Женщина с темными волосами, склонив голову набок, смотрела на нее.
— Ты кто? Убирайся, — проорала Адалина и снова приказала слугам поторопиться.
— Я? — незнакомка будто удивилась. — Уже не знаю… Я…
— Что? — пытаясь выиграть время, сказала графиня. — Что ты хочешь сказать?
— Я голодная…
Незнакомка ступила ближе, лунный свет скользнул по ее лицу, перепачканному чем-то темным.
— Только что я ела нечто восхитительно вкусное, — задумчиво сказала она. — И я хочу еще…
— Не подходи.
Адалина замахнулась кочергой и ударила белую фигуру. Та даже не поморщилась. Тонкие руки, оказавшиеся на удивление сильными, легко выхватили оружие и отбросили. А потом в них затрепыхалась сама Адалина. Острые зубы вонзились в щеку, прокусывая кожу. Нечеловеческая боль исторгла из груди вопль, который не произвел на женщину в белом никакого впечатления. Она неприлично зачавкала. Затуманенное сознание Адалины отстраненно сообщило, что та жует ее собственное лицо. Боль унесла графиню прочь от этого безумия, тело обмякло в руках мучительницы.
Ворвавшиеся в комнату слуги увидели жуткую картину. Свет их свечей озарил молодую госпожу, вместо лица которой осталась кровавая маска. На кровати лежал хозяин в точно таком же состоянии. Больше в комнате никого не было.
Спешно вызванный лекарь сообщил, что граф мертв, а вот Адалина выживет. Она оказалась очень выносливой.
— Но лучше бы она умерла, — пробормотал он вполголоса, высказав общее мнение.
Остаток своих дней эта женщина проведет, скрываясь ото всех, в темных закоулках замка, никому не осмеливаясь показать когда-то прекрасное лицо.
Страх
Колыхание занавески на окне. Дуновение ветра, приносящего запахи ночной свежести. Острый аромат гардении. Я не должна спать. Нет. Веки слипаются, словно на них давит невидимая рука. С трудом разлепляю их. Занавеска. Белая. Прозрачная. Дуновение ветра… Тьма. Полет в бездну.
Запах гардении щекотит ноздри. Чихаю и просыпаюсь. Прислушиваюсь к тишине. Еще секунду после сна все тихо. Лишь надсадный гул в просыпающихся мозгах. Теперь к тишине прибавились звуки. Шорохи. Скрип половиц. Стрекот цикад. Хлопанье незапертых ставен. Завывание ветра в ветвях.
Я спала или нет? Нет, только не это.
Она приходит, когда я сплю. Крадется из самых темных углов. Неужели, я опять вызвала ее из небытия?
Прислушиваюсь, замираю от напряжения. Скрип половиц. Может, это не здесь? Там, за дверью?
Скрип. Резкое хлопанье ставен. Вздрагиваю и сжимаюсь в комок. Прячусь с головой под одеяло. Тут же с досадой выныриваю из теплого уютного кокона. Это могло помочь в детстве. Тогда я верила, что спрятавшись под одеяло, окажусь в безопасности.
Изо всех сил вглядываюсь в темноту. Колеблющиеся тени от лунного света играют на стенах в хаотичном танце. Они пугают, но в глубине души я понимаю, что они понятны и объяснимы. Эта — от ветви старого дуба. Вон та — от стула. Та — от телевизора. Эта — от… Отчего эта? Длинные узловатые пальцы протягиваются ко мне по стене. Разрастаются. Сглатываю комок в горле и отодвигаюсь на край постели. Лихорадочно ищу кнопку выключателя торшера. Пальцы дрожат. Почему я не могу найти проклятую кнопку? Я ведь точно знаю, что она где-то здесь.
Нашла. Облегченно щупаю округлую поверхность, нажимаю.
Ничего. Нажимаю снова и снова. Дрожу и не верю, что это происходит сейчас со мной. Вырубили свет. Или дело не в этом?
Мои глаза готовы вылезти из орбит, так напряженно вглядываюсь во тьму.
В центре комнаты из теней на полу собирается сгусток. Он растет, обретает очертания.
Нет. Кричу изо всех сил. Или мне кажется, что кричу. Ни звука не раздается из налившихся свинцом губ.
Я почти уверена, что она улыбается.
Тяжелое дыхание. Сиплое. Надрывное.
Это не может быть правдой. Врач всегда убеждала меня, что это только фантазии. Причуды больного сознания. Десять лет меня пичкали лекарствами и держали в белых, лишенных жизни, стенах.
Теперь я здорова. Я верю, что ее нет на самом деле.
Скрип половиц. Колебания теней на стенах. Горьковатый запах гардений смешивается с кисловатым зловонием. Ее запах. Я не могу его спутать ни с чем.
Уйди. Оставь меня в покое. Кричу, а сквозь потрескавшиеся губы прорывается шепот.
Чтобы не смотреть на нее, смотрю на стену. Узловатые руки с заостренными когтями тянутся ближе.
Почему я не бегу? Пытаюсь пошевелиться. Тень падает на белую постель. Узловатые руки тянутся теперь по одеялу.
Нога шевельнулась и покрылась мурашками. Боль от судороги. Пересиливаю ее. Помогаю себе руками, спускаю одну ногу с постели. Вторую. Чувствую дыхание около уха. Кисловатый запах забивает ноздри. Задыхаюсь. Прикосновение узловатой холодной руки к обнаженному плечу.
Я не успела.
Самое обидно, что я действительно поверила докторам…
Стук хлопающих ставен. Завывание ветра в ветвях. Неподвижная фигура на полу. Лицо, искаженное гримасой страха. Отпечаток узловатой руки на шее, похожий на ожог.
У зеркала
Сколько лет я считала тебя лучшим другом. Не упускала возможности урвать минутку, чтобы снова пообщаться с тобой.
Но чем больше проходит времени, тем реже хочется продолжать наше общение. Я избегаю смотреть на тебя, ты кажешься все холоднее и безжалостнее. С грустью понимаю, что дело, наверное, не в тебе. Это не ты меняешься, а я…
Иногда хочется вопить от бессильной муки, хвататься за ускользающие мгновения и пытаться вернуть их. Бесполезно и смешно. Как другие воспринимают это как само собой разумеющееся явление? Возможно, они сильнее.
Я не узнаю эту женщину. Все чаще, прежде чем подойти к тебе, я долго стою с закрытыми глазами и представляю ту, которой себя ощущаю. С гладким безупречным лицом, наивно-распахнутыми голубыми глазами, блестящими темными волосами. Она умеет улыбаться так, что ни один мужчина не остается равнодушным. За ней ухаживают, ее забрасывают цветами и подарками. А она беспечно отмахивается и считает, что у нее все еще впереди. Придет время — выберет достойного спутника жизни, заведет детей.